Тропа Исполинов

– Гдее...

– Я сейчас принесу, - вскочил Тинч, хотя понимал, что этим уже не поможешь.

– Передай всё это... ооо, Господии...

И сумасшедший остекленел глазами, так и не сказав, для кого он собирал милостыню таким странным способом. Тинч заглянул внутрь мешка. Там было набрано немало - достаточно, чтоб прокормиться дня два-три.

Он действительно свихнулся или просто решил прикинуться? Что-то я раньше не встречал его в городе. За что они его так?

Кто-то, быть может, начнет искать и найдёт этого парня.

Кто-то, для кого и добывалась эта пища...

Тинч вернулся к ручью.

3

Здесь, под навесом старой крепостной стены, в старые добрые времена дети вырыли небольшую пещерку. Взрослые знали о ней - хотя бы потому, что сами когда-то играли там, будучи детьми. Ее так и называли: Детская Пещера. Временами в Детской Пещере ночевали бродяги или останавливались проезжие. Сейчас она была пуста. Кто-то разбил о камень глиняную кружку у родника, и Тинчу пришлось пить из горстей, зачерпывая стынущими пальцами свежую весеннюю, красноватую от глины воду. Рядом, из мшистых трещин стены вылезала молодая трава и раскручивались зелёные пружинки папоротника.

Здесь сильно пахло папоротником: тяжеловато, бальзамически, как бывает в храме, когда идет служба.

В тот день Тинч побывал и в храме. Насмотрелся на коленопреклоненных "стадников", а на исповедь не попал - служители, словно боязливые мыши в присутствии крыс позакрывались в кельях. Побывал близ чаттарского молельного дома - закрытого, глухого, черневшего выбитыми стеклами. И чаттарское кладбище тоже посетил. Он прошёл его до конца, до той стены из белого камня. Мимо развороченных дорогих надгробий, мимо человеческих костей, втоптанных в грязь. Мимо опрокинутых и разбитых каменных домиков, мимо каменных плит, на которых свежей краской были намалеваны руки с косым крестом на ладони.

Издалека он углядел знакомый белый домик. Такие ставят в Чат-Таре, Анзурессе и Бэрланде, где считают, что душа человека по смерти превращается в пчелу и ей приятно, что надгробье имеет форму улья.

Эта могила, судя по всему, не избежала участи остальных. Но, в отличие от них, опрокинутые плиты кто-то успел установить на прежнее место. Ту, что служила домику крышей, - у нее был отколот уголок, - повернули так, чтобы уголок имел опору. Весь холмик кто-то так же привел в порядок и даже старательно очистил от прошлогодних листьев.

Судя по глубоким следам, оставленным в рыжей глине, это был человек, обутый в сапоги со шпорами. Из прошлогодней травы Тинч поднял кисет с рельефным изображением грифона - герба свободного Чат-Тара.

Потом его рука сама вытянула из кармана чётки и книгу...

"Не вечно над миром пожары горят, не вечно, истерзанный, пышет закат, и ветром ночным не захлопнется дверь в сей мир, что ярится, как бешеный зверь.

Ты только поверь в то, что Солнце взойдет, и новая птица на Древе споёт, и новые люди на смену спешат, и песни былого, как прежде, звучат. Целительный дождь упадёт на поля, и вечно пребудет Земля..."

4

Посиживая в глубине пещеры, он за воспоминаниями не заметил, как к городу подобрался вечер. Давно не стало слышно ружейных залпов, что рвали воздух где-то в оврагах за посёлком дорожников.

Закрыв глаза, Тинч ещё и ещё раз возвращался в свой дом. Нет. Пусть лучше погибает всё, чем по коридорам его жилища будут разгуливать пьяные скоты, испражняясь по углам и растапливая печь листами его любимых книжек. Он не святой. И - "трабт ансалгт!" Попавший в засаду скорпион жалит себя в голову...

Шорох шагов вывел его из задумчивости. Он вскочил... впрочем, с опозданием. С двух сторон его крепко схватили руки ребят, по виду - на два-три года старше.

– Надо же, какой цыплёночек!
– сказал один из них.

– Да какой щупленький!
– заметил другой.

– Теперь никуда не денешься, выворачивай карманы!
– засмеялся третий.

– Попался, паскуда!
– тоскливым голосом завершил первый.

В полутьме Тинчу было не разглядеть их лиц. Впрочем, сейчас это было неважно. Липковатый страх на мгновение подобрался к горлу... охватил, оцепенил всё тело... и вдруг пропал.

Он вспомнил, как много ему пришлось пережить за это длинное, нескончаемое сегодня. Ему ли сейчас так просто испугаться каких-то искателей легкой наживы.

Только бы не сорваться, подумал он, чувствуя как в нем как на дрожжах начинает расти... теперь и не злость, а самая настоящая злоба. Надо же, как вовремя вы появились. Вот васто я и искал, вас-то мне и не хватало!

– Как я в карман полезу, если вы меня за руки держите, - с сухостью в голосе буркнул он.

– Соображает!

– А мы не гордые! Мы и сами поглядим!

– Во, гляди-ка! Это что у тебя такое?

– Чётки, - бросил Тинч.

– Чётки? А ты чё, монах?

И все трое беззаботно загоготали, отпустив при этом Тинча.

– Монах, - ответил он.

– А ну, помолись, - предложили ему.

– Ладно, помолись, может отпустим.

– Только вот пошарим в твоих кармашках, монашек.

– А чего шарить-то. Вот и куртёнка у него ничего. Возьмем карманы вместе с куртёнкой, ха-ха. Да и сапожки, гляди-ка, ничё сапожки...

– Ты будешь молиться, падаль? На колени!

– Дайте чётки, - попросил Тинч.

Почувствовав в пальцах знакомые уголки косточек, он глубоко вздохнул и привычно почувствовал, как упругая сила наполняет тело... Этой зимой, на занятиях, его подвергали и не таким испытаниям.

Для воина битва - лучшая молитва. Так-то, детки...

"Защищайся!" - шепнул изнутри голос Хэбруда. Пальцы сами чуть-чуть повернули одну из угловатых бусин. Членики чёток перестроились, прищёлкнув, одна над другой. В руках Тинча появился упругий тонкий хлыст.

Умелым ударом такого прутика можно рассечь одежду, вырвать полосу кожи, а если по голове - оглушить или ослепить противника. Ну-ка!

Щёлк-щёлк... Вз-зиу!..

Двое отскочили в стороны, с криком схватившись за запястья.

Щёлк-щёлк. Вз-зиу!..

Старшему хлыст рассек лицо и он тоже отвалил с криком.

Один из тех потянул из-за голенища ножик... Отлично. Атака идёт по всем правилам. Я долго сидел в темноте и всех вас отлично вижу. Попробуйте меня достать.