Туман

– Позвольте, но зачем детям подобные знания?

– Это ещё только один из предметов. С десяти лет нам начинают преподавать довольно сложные направления: химию, физику, астрономию, географию, алгебру и геометрию. С каждым десятилетием учебники усложняются, пытаясь вложить в юные головы почти всё, что учёные достигли к этому моменту. Думаю, шестнадцатилетний подросток моего времени знает гораздо больше, чем какой-нибудь профессор сейчас. Вы не думайте, дают и другие знания… языки, музыка, рисование, физические упражнения. И даже… как бы сказать… основы домоводства для девочек и знания ремесла для мальчиков. Хотя, по совести говоря, постепенно, когда человек взрослея и выбирая профессию, старательно изучает только одно, другая информация медленно уходит. Невозможно долго помнить всё. Правда… есть такие уникумы… имеют просто исключительную память.

– Получается, в вашем мозгу скрыты знания последних двухсот лет?

– Да. Но сесть и написать какой-либо учебник не смогу, – горько усмехнулся он, – у меня отрывочные знания обо всём на свете. Разве только если задать вопрос, который возможно разбудит спящие воспоминания.

– Пап'a говорил, что гипноз помогает.

– Спасибо, но с «мозгоправами» я уже на всю жизнь вперед наобщался. Да и пихать прогресс вперед не вижу особого смысла.

После небольшой молчаливой паузы я продолжила.

– Вообще-то я говорила о другом. Зачем детям, в таком возрасте, знания об оплодотворении? И где уроки закона Божьего?

– Хм… У нас уже лет сто как религия отделена от государства. Таких уроков больше нет в школе. Да и знания об… о том, как детей делать… их найти в моё время совсем не сложно. За границей вообще об «этом деле» книжки даже для дошкольников выпускают… с картинками, как, чего и куда.

Последним он смутил меня окончательно. Я, конечно, врач и многие знания мне положены, даже такие, вне оглядки на мой пол, а кроме того я – современная особа, мам'a даже называла меня «'emancip'ee [85] ». Но рассказывать детям подобное?!. это не укладывалось у меня в голове.

85

Эмансипе – женщина, демонстративно подчёркивающая равные с мужчинами права.

– А с другой стороны, – продолжил Павел Матвеевич, – я слышал, сейчас бедным барышням не объясняют простых вещей. От того некоторые считают, что умирают от кровотечения, даже рассказывают собороваться хотели… а другие убегали из супружеской спальни к родителям, крича о непотребствах, которые супруг хочет сделать. Ну и как с такими жить прикажите? Бедные современные мужчины…

Об мои щёки наверняка можно было зажигать спички, а несносный «провидец» даже не пытался прятать свою улыбку.

– Но получается, – немного успокоившись, постаралась вернуться к интересующей теме, – вы изучаете и средства гигиены.

– А, это… нет, это вина «телевизора».

В ответ на мой недоумённый взгляд мне пытались объяснить принцип передачи движущихся фотографий, сопровождаемых звуком. Рассказывали про волны… и передатчики. Поняла я смутно. Сводилось к тому, что имелся механизм, способный показывать в зеркальной поверхности спектакли «в записи» (если делать фотографию каждую секунду, а потом быстро их показать), которое назвали «кино», а также новости и «реклама», в которой демонстрировались новые товары и услуги (интересно, это от слова r'eclame – «отзывать» или reclaim – «выкрикивать»?).

Так вот именно эта «реклама» ежедневно с утра до вечера по «телевизору» демонстрировала всю прелесть всевозможных гигиенических товаров. Включая les condoms [86] , что заставило меня опять густо покраснеть.

Мне были обещаны рисунки и описания «прокладок». Павел Матвеевич даже предложил начать выпуск подобных товаров, но не был уверен, сможет ли наладить продажу по крайней мере через аптеки. Хотя… если я смогу влиться во врачебный круг, наверняка удаться организовать начальное распространение.

86

Презерватив

Господин Рубановский на удивление имел огромное количество, как он выразился, «бизнес планов» для получения неплохих прибылей. Правда, опять-таки, по его словам, проблемы были в «производственных мощностях» и «кадрах», которые он вот уже почти год пытается как-то решить.

Я уже боялась расспрашивать «провидца» о будущем. Рассказ о том, что семья не обязательна, а сожительство и даже смена партнёра, как разонравится, для барышень вполне в порядке вещей вызвали отторжение. Невинность и чистота высмеивались.

Разумом понимала, что и сейчас, как и в моё время – семьи не идеальны, и адюльтер встречается часто, а высший свет особенно был редко сдерживаем любыми нормами морали. Но за пределами столицы люди старались сохранять приличия. Измены не афишировались и официально порицалось. Девушкам старались вложить понятия нравственности, а мальчикам – чести.

Рассказ же о процветающей «толерантности» и попытках его принудительного насаждения, вызвал желание никогда в таком будущем не оказаться. Даже случайно.

После этого разговора я почти несколько дней ни о чём не расспрашивала мужчину. При поездках верхом мы обсуждали только погоду и окрестности.

Мы подъезжали к Петербургу, дорога пошла через Гатчину и Царское Село, где готовился к открытию Лицей, в котором вскорости будут учиться великие российские деятели, герои империи… хотя, многие из них станут декабристами…

В моё время Лицей переедет в Петербург и станет именоваться Императорским Александровским.

Первый раз нас остановили на Дальней рогатке. Тщательно проверялись подорожные и документы, всё старательно записывалось. Такое повторилось дважды. Последняя у Московских ворот на въезде в город.

На ней-то у нас и произошла небольшая размолвка с господином Рубановским. Павел Матвеевич предлагал заселиться в «приличное место» на Невском проспекте. Это заведение было известно даже в моё время. Отделано по примеру иностранных гостиниц и носило название «Трактир Лондон».

Но для меня был удобен Демутовский трактир на Мойке. Дело в том, что Императорская медико-хирургическая академия находилась на Морской улице, и добираться до неё оттуда было гораздо ближе и удобнее.

«Бабушка» разрешила спор, приказав ехать на Мойку. Увидев наши документы, вниз спустился управляющий, господин Гюге, сам занявшийся оформлением.

Пока Екатерина Петровна с Рубановским решали вопрос о нашем заселении я столкнулась в фойе с кудрявым смуглым подростком, который случайно задел меня. Дело в том, что он шёл не глядя вокруг и что-то записывал карандашом в небольшую книжицу.

Пробурчав непонятное, он был удержан рукой, которая легла на его плечо. Остановившим оказался грузноватый мужчина лет сорока. Высокий с залысиной лоб пересекали «философские» морщины, но выдающийся орлиный нос отвлекал и от них, и от невыразительно маленьких губ, и узкого подбородка.