Туунугур

Логово борцов за народное счастье располагалось в здании бывшей школы, затерянное среди всякого рода контор и фирм. Дверь с табличкой "Туунугурское отделение КПРФ" была заперта, изнутри раздавались возгласы и смех. Грохотал голос Песца:

– Че Гевара - мягкотелый слабак. Я бы этим гадам живым не дался...

Киреев громко постучал. Шум сразу утих, спустя несколько мгновений дверь распахнулась, и перед ним предстал главный оппозиционер города: растрёпанный и багроволицый, со сверкающим взглядом. При виде Киреева глаза его сузились.

– Вам кого?

– Я к Павлу Сергеевичу Бажанову. Мы договорились...

Из-за спины Песца послышался картавый голос юриста:

– Илья Григорьевич, это ко мне.

Отодвинув Песца, Бажанов протиснулся в коридор и закрыл за собой дверь. Глянул сквозь запотевшие очки на Киреева.

– У вас это... всё готово?

– А что у меня должно быть готово?

– Ну как, это...
– Бажанов заморгал, точно сбрасывая сон.
– Надо... список претензий... ну, к институту. А я оформлю. Передам. В смысле, в суд.

– И сколько будут стоить ваши услуги?

Бажанов куснул ноготь на мизинце.

– Ну, тысяч за пятнадцать, наверно... Как вам?

Киреев пожал плечами.

– Нормально.

– Ну и отлично. Позвоните, пересечёмся, всё будет как надо.

– Хорошо. У меня ещё дело к вашим коллегам по партии. Хотя не знаю, уместно ли сейчас...

– Да вы заходите, не стесняйтесь. Мы ж все свои, - юрист развязно хихикнул и открыл дверь.

Помещение, которое занимали коммунисты, распланировал то ли сумасшедший, то ли постмодернист: стены там шли не параллельно, мебель же была расставлена ещё более неевклидово. Актив партии в количестве примерно десяти человек (в том числе две тётки, которых Киреев видел на митинге) сгрудился вокруг старой школьной парты, заставленной дешёвым спиртным и закуской. Киреев напряг память, соображая, какой нынче у коммунистов праздник, но так и не вспомнил.

– Я принёс фотографии с 1 мая, - сказал он.
– На флешке. Может быть, вам пригодятся.

– Дорогой ты наш товарищ!
– взревел Песец, раскрывая объятия.
– Дай я тебя расцелую!

Киреев от целований уклонился, но руку пожал и пообещал впредь оказывать всяческое содействие.

– Ещё у меня есть куча компромата на Степанова, - сказал он.
– У вас же выборы осенью. А он будет баллотироваться.

– Оставляй!

– У меня не с собой. Я передам все материалы Павлу Сергеевичу при следующей встрече, - Киреев кивнул в сторону стоявшего за его спиной Бажанова.

– Вот, товарищи, как надо сражаться!
– провозгласил Песец, устремляя на Киреева указующий перст.
– Вот кто наша опора! С такими людьми никакой режим нам не страшен!

– Рот-фронт, - Киреев поднял сжатый кулак и вышел.

Последний экзамен Киреев принимал в день якутского праздника Ысыах (который, в свою очередь, ради экономии бюджетных средств, в Туунугуре объединили с Днём России). Всё начальство уехало отмечать на горячие источники, а в институте остались только свои. Джибраев по свойственной ему чрезмерной ответственности тревожился, сможет ли Киреев поучаствовать в институтском междусобойчике, но тот его успокоил:

– Фрейдун Юханович, я корпоративы никогда не пропускаю. Приятно пообщаться с умными людьми под столом.

Студенты уже знали, что Киреев уходит. Осторожно рассчитывали на снисходительность, с лицемерной заботой вопрошая, куда же он теперь пойдёт.

– Буду побираться у мечети, когда её наконец достроят. А деньги - пропивать, - отвечал Киреев.

– А мы вам всё равно будем подавать, - искательно говорили ему.

Киреев видел их насквозь, и к столь жалким уловкам оставался невосприимчив. Даже мелкие студенческие хитрости, вроде пометок на экзаменационных билетах и загибания уголков, пропали втуне, ибо Киреев, развлекаясь, ставил точно такие же пометки и загибал углы на других билетах. В итоге все, кого он хотел завалить, успешно завалились сами, и Киреев со спокойной душой ушёл праздновать долгожданное освобождение от педагогической рутины.

Джибраев выставил коньяк, проигранный Вареникину, и теперь в преподавательской царил крепкий дух свободной дискуссии. Алкогольные флюиды, излучаясь в пространство, привлекли на кафедру желающих обсудить проблемы гуманитарных наук. Рядом с Джибраевым стоял преподаватель гидравлики и теормеха Пилипчук, пожилой мужчина с шарообразной лысой головой. Доставая из старомодной сумки банку с консервированными помидорами и бутылку самогона собственного изготовления, он строго выговаривал коллеге:

– Двадцать лет назад говорили одно. А сейчас телевизор включишь - рассказывают совсем другое. А завтра опять иначе расскажут. Вы, историки, дурью маетесь.

Фрейдун Юханович морщился, однако молчал.

– Это, конечно, не наука, вы извините меня, - неумолимо продолжал Пилипчук, выкладывая помидоры на пластиковую тарелку.
– Все давно опровергнуто. В институтской библиотеке есть прекрасная книга Фоменко - удивляюсь, что всего один экземпляр. Вот это вы обязаны рассказывать!

Фрейдун Юханович страдальчески закатил глаза, однако смолчал и тут. Киреев пришел ему на выручку, переведя разговор на другую тему:

– А что за скандал был с побоищем в общежитии?

Фрейдун Юханович получил возможность выговориться, и с презрительным высокомерием рассказал, как студенты-якуты из сельской местности норовят объединиться по улусам и родам, чтобы потом собирать дань с соплеменников.

– До драк у них там доходит. До крови.

Ему, наследнику славы месопотамских владык, смешно было наблюдать за разборками таёжных кочевников.

– Лишь бы не поубивали друг друга. Иногда прям как щенков приходится растаскивать.

Хмельной Вареникин извлёк из этого рассказа свою мораль.

– А всё потому, что равенство отвергли. Был Сталин - был порядок. Ни один мамбет головы не поднимал. А теперь вот опять разбились по сословиям - и хлебаем.

– Верно!
– поддержал его Пилипчук, и повернувшись к Кирееву, в очередной раз принялся объяснять основы своей теории, которая не получила признания исключительно из-за тупости и косности гуманитариев.
– Разучились социальные потоки организовывать! При Сталине все по струночке ходили. Социальный поток был ламинарным. А демократы что сделали? Тур-бу-лент-ность! А она ведет к потерям. Потому и нищаем! А то придумали какие-то там "рентабельность", "дивиденды"... Вы, экономисты, простите, фигнёй страдаете.

Киреев машинально кивал, изучая висящий на стене календарь семилетней давности. От этого состояния его оторвал Вареникин, протянув полную рюмку коньяка.

– Что вы задумались, Толя? Грустите, что расстаётесь с нашим гадюшником?

– О нет, Александр Михайлович, не дождётесь.
– Киреев вылил в себя рюмку и сказал: - Я тут вчера пересматривал "Шерлока Холмса". Подумалось: доктор Ватсон - он же типичный герой перестроечных фильмов: "афганец", носит оружие и борется с преступностью.