Туунугур

Когда поехали обратно, Белая, поглядывая на Киреева, вдруг затянула вместе с товарками песню "Чем же я не такая?", но тот не упустил случая поглумиться, и включился в жалостный девичий хор. Когда дошли до строчки "если с любушкой на постелюшке", Киреев напрягся изо всех сил, и негодующее женское "накажи его, боже" было перекрыто его торжественным "помоги ему тоже", после чего дамское общество показало ему несколько кулаков, а киреевские акции серьезно упали.

Голубев уговорил приезжую звезду продолжить общение в музее. Было уже темно, когда они добрались до института, где долго прощались с женской частью делегации и жали руку водителю.

По дороге в музей Киреев зачем-то рассказал Слепцову историю о Джибраеве, которого однажды по дороге на экзамен полиция загребла в "обезьянник", приняв за пьяного.

– Прямо на дороге и забрали. А в отделении ещё и евреем обозвали, когда прочитали в паспорте имя и отчество. Фрейдун Юханович обещал им страшные кары и обложил на четырёх языках, включая древнеассирийский. Потом звонил брату - главврачу больницы. В полиции вообще обалдели.

Вареникин вдруг спохватился.

– А который нынче час? Кровавый режим запретил торговать спиртным после восьми.

Голубев смерил его презрительным взглядом.

– Преподаватели! Никакого понимания жизни.

– А, так у вас припасено, - стушевался политолог.
– Так бы и сказали.

Музей находился в правом крыле ДК "Геолог". Голубев открыл ключом деревянную дверь с облупленной белой краской, прошёл по тёмному коридору мимо дремлющей в застеклённой кабинке вахтёрши. Из кабинки, мигая, изливался свет от включенного телевизора.

– Коллеги, - вполголоса сказал Голубев.
– Проводите Георгия Николаевича в зал. Я сейчас.

Киреев наощупь стал подниматься по деревянной лестнице. За его спиной Вареникин тихо говорил гостю:

– Тут невысоко, Георгий Николаевич. Прелестное местечко. Вам понравится. Склоняет к размышлениям, и вообще.

Вдруг он споткнулся и с грохотом упал на лестницу, разбудив вахтёршу.

– Кто тут? Что?
– закричала та, врубая свет.

Вся троица замерла на лестнице. Голубев выскочил из бокового коридора, замахал руками.

– Свои, Изольда Марковна.

Вахтёрша прищурилась, поджала губы.

– Ведь не мальчик уже, Анатолий Сергеевич. А ведёте себя...

Она покачала головой и вернулась в кабинку, а Киреев с товарищами поднялся в зал с экспонатами, снял пуховик и кинул его на чучело оленя. Вареникин заплясал вокруг Слепцова.

– Позвольте вашу одежду. У нас тут без шика, но очень уютно. Впрочем, сами увидите.

Слепцов великодушно скинул ему в руки крутку с меховым воротником, передал пышную соболью шапку, прошествовал к стулу, который для него поставил Киреев. Вскоре появился Голубев с двумя бутылками водки.

– Анатолий Сергеевич, - сказал он.
– Не в службу, а в дружбу - там у меня консервы в кабинете и колбаса. Будьте добры, принесите.
– Он поставил водку у ног Слепцова и крикнул Кирееву вслед: - Нож и вилки - в нижнем ящике.

Опрокинули первую рюмку - за философию. Потом вторую - за русско-якутскую дружбу. Пышноусый Вареникин вдруг поплыл. Перейдя на "ты", он начал выговаривать Голубеву за какие-то фонды, неправильно, по его мнению, распределённые между кафедрой и музеем.

– Обещали-то поровну, а вышло? Хапнул наши денежки, прохиндей? А ведь мы для тебя сборник делаем, живоглота такого.

Голубев поморщился.

– Распределял по степени участия в деле. Конференцию организовывал музей, помещения выделяли мы. Какие претензии?

– Небось, с Белой снюхался, выжига?
– неистовствовал политолог, демонстрируя хорошее знание малоупотребительных слов.

Кирееву пришлось вмешаться.

– Александр Михайлович, будете буянить - позвоню вашей жене.

Вареникин с горечью уставился на него, обвиснув усами.

– И ты - такой же. Сталина на тебя нет.

Он тяжело поднялся и, шатаясь, отошёл к экспозиции с мамонтовыми бивнями. Шмякнулся там на пол и стал что-то угрожающе бурчать, нюхая выставленные реликвии.

После третьей рюмки размяк уже Слепцов.

– Творчества не хватает. Полёта нет!
– разглагольствовал он.
– Всё одно и то же, по кругу. Среда одолевает! И хотелось бы вынырнуть, да не могу - поздно! Но у вас ещё есть шанс. Да! На какую тему хотите писать?

– Какую дадите, на ту и буду, - пожал плечами Киреев.

– Ну вот вы защититесь, будет ещё один безликий кандидат. А зачем? К чему всё?

Киреев молчал, краем глаза следя за Вареникиным, который от занюхивания перешёл к закуске и сосредоточенно грыз бивень мамонта.

– Никаких философских проблем нет!
– рявкнул вдруг Голубев, вскакивая и сжимая виски в трагическом жесте.
– Есть только анфилада лингвистических тупиков, вызванных неспособностью языка отразить истину.

– Да, это - цитата из Пелевина, насквозь пропахшая Витгенштейном, - бесстрастно констатировал Киреев, которому почему-то ужасно захотелось курить.

– Ну вот же, - просиял Слепцов.
– Ведь знаете! Не лезьте вы в эту трясину. Назад выхода уже не будет.

– А куда же мне лезть?

– Беритесь за то, что вам интересно.

Интересно Кирееву было играть в стратегии и смотреть Формулу-1. Впрочем, философия тоже была интересна. В разумных пределах.

В желтоватом свете лицо Слепцова приобрело восковой оттенок. Он смотрел на Киреева, как Прометей на только что созданных им людишек - умилённо и с родительской теплотой.

– Истина...
– пробормотал Киреев, сосредоточенно глядя на дно пустой рюмки.
– Я бы занялся проблемой истины.

– Вот и пишите о ней.

– А как же...

– Да плюньте вы на всё!
– сказал разошедшийся гость.
– Нам дана величайшая драгоценность - жизнь! А мы тратим её на всякую дре-бе-день. На мусор! Плодим заманчивые миражи. Занимаемся душевным онанизмом. А когда приходит старость, оглядываешься назад - и вспомнить нечего.

– Мне есть что вспомнить, - промычал Вареникин, копошась возле бивней.
– Я медучилище возглавлял. Та ещё работёнка.

– А, медучилище ваше, - пренебрежительно отмахнулся Слепцов. Потом задумался и вдруг произнёс, глядя в одну точку: - Пифагор был гей, и Платон тоже... все они были эгоисты. Это ещё Диоген заприметил, когда платонову рвоту рассматривал. Гордыни в ней не было...