Твой путь

Когда мама уже пошла на поправку, отца отправили в дальний гарнизон с каким-то совершенно пустяковым поручением, которое могли доверить кому угодно, кроме командира нескольких отрядов. Охраны ему с собой не выделили, поди, не юнец безусый — справится… Не справился. Один против шайки обыкновенных лесных разбойников — не справился. Мы даже не знаем, где он, похоронен ли с честью, как и положено храброму воину и доброму предводителю, или же его тело было брошено где-то в лесу. А искать не позволили: и так опасно, нельзя рисковать. Да разве он не рисковал?..

Мама была безутешна. Носила на руке чёрную бархатную повязку, остригла в знак траура свои прекрасные косы, которые он так любил, похудела, осунулась, честно говоря, мы боялись за неё. Она почти совсем перестала есть и говорить, речь её была так тиха, а случайные улыбки — так печальны, что нам, детям, пускай даже не родным, становилось больно. Нередко она уходила с раннего утра надолго и возвращалась только за полночь: однажды Рейн проследил за ней и рассказал, что она ходит в лес, пытается услышать хотя бы тихий, слабый зов его ушедшей души. Это было грустно и очень страшно, даже маленькая Регина понимала, что случилась беда. И тогда Рейн решился на крайнюю меру: кто-то из стариков рассказывал ему, что потерянную душу можно вернуть только одним способом: приручить Тьму и отдать ей соответствующее приказание. Конечно, и он сам, и я слишком поздно узнали, что приручить Тьму можно только одним способом: самому стать Тьмой, что и сделал Рейн.

Правда, истинная цель его союза с Тьмой была не совсем такова, он понимал, что шансы вернуть отца очень и очень малы, но ему казалось, что одно другому не мешает. И ритуал свершился: кровь его коснулась первородного проявления древней силы, и Тьма навсегда поселилась в его сердце. Случилось то, о чём я тебе рассказывал ещё тогда, на тракте. Он потерял своё человеческое обличье и ушёл искать отца. Но Смерть никогда не отдаёт то, что принадлежит ей, а тем, кто соединился с Тьмой и отдал себя ей без остатка, нет дороги в Правь. Рейн с отцом разминулись в межмирье, не нашли друг друга, да и, как надо понимать, больше не искали.

Я был обескуражен, подавлен, совершенно растерян. Оставшись посреди того бескрайнего поля с маленькой Региной на руках, которую к тому же надо было как-то привести в чувства, я совсем не знал, что делать. Нарушить обещание, данное брату, не мог только по зову совести, ведь я поклялся никому не рассказывать ни о его союзе, ни о проявлениях силы. С другой же стороны — это было неправильно. Я прекрасно понимал, что мама этого не переживёт. Она потеряла любимого супруга, раны ещё не затянулись, и уход Рейна, совершенно осознанный им самим, стал бы для неё ударом. Знаешь, говорят, что раны, нанесённые Тьмой, не заживают? Тьма не обошла стороной и Мэйгрид, только раны не были заметны. Они проявлялись в бесконечной печали взгляда, преждевременным морщинкам, первым серебристым прядям в довольно-таки молодом возрасте…

И всё-таки мне пришлось рассказать ей обо всём. Не могу сказать точно, чему она поверила, а чему — нет, потому что она была очень далека от магии, не относившейся к целительству. И хотя молчание Регины говорило само за себя, я видел, что мама мне всё же не верит, а если и верит, то с большим трудом. Регина была очень напугана, мы перепробовали всё, что смогли найти из старых заклинаний, рецептов и обрядов, чтобы вернуть ей голос, но у нас не получилось.

Я правда очень благодарен матери за то, что она поддержала меня, не отвернулась. Мы вместе искали Рейна, хотя оба понимали, что это делать бесполезно, а другим сельчанам отвечали, что он уехал в соседний гарнизон. Помню, я переживал, тревожился за него, хоть мама и говорила, что сама сила хранит тех, кто сам вступает на путь её. А потом Свартрейна хватились в самой крепости: я исправно являлся на службу уже вторую седмицу подряд, а он всё не возвращался. К тому же, когда в тот самый соседний гарнизон послали гонца, он вернулся ни с чем: никто из молодых ратников не приезжал и уж тем более не оставался там на столь долгий срок.

Свартрейна начали искать. Я пытался помочь, зная, что именно и как с ним случилось, но люди конунга Торейда не поверили ни единому моему слову. И более того: сложив две детали вместе, они сообразили, что в тот день — последний день, когда моего брата видели живым и невредимым, — с ним были только я и Регина. К моему облегчению, сестрёнка осталась вне подозрений: на что способна маленькая немая девочка всего шести солнцеворотов от роду? Ни на что… Поэтому и её, и маму оставили в покое.

А вот для меня служба в гарнизоне кончилась. Комендант крепости, назначенный вместо моего отца, добился позволения провести суд, с дознанием, разумеется. Помню, как среди ночи они ворвались в наш дом — мои товарищи, соратники, те, с кем я был дружен уже не первую весну, — они по приказанию командира отвернулись от меня, предали. Перевернули вверх дном всё наше просторное и богатое подворье, не знаю уж, что хотели найти за зеркалами, в деревянных ящиках, на задворках… И после этого обыска мне приказали идти в крепость — такова воля конунга и начальника нашего гарнизона.

Помню ещё, что отказывался идти с ними. Я не представлял, что овладело мною, и уже потом, спустя долгое время, понял, что это Тьма впервые вырвалась наружу, в момент опасности. Хорошо, что мама и Регина были на улице: мощный всплеск силы разнёс несколько комнат в щепки, зарево пожара всколыхнулось выше деревьев, люди, пытавшиеся увести меня какой-то минутой ранее, лежали в нескольких саженях от меня — они были мертвы, и в их телах осталось мало чего человеческого, словно сама стихия коснулась их своим пламенным дыханием. Конечно, мне не было известно, что Тьма, проявляясь впервые, может нанести непоправимый урон и вытянуть все силы из своего хранителя. Последнее, что осталось в моей памяти из той ночи, — мама, бегущая к нам по лестнице, и беспредельный ужас, написанный на её лице.

Я очнулся в каменном мешке. По-другому место, в которое меня бросили, описать нельзя. Это была темница, находившаяся глубоко под землёй, и потолок со стенами не осыпались только потому, что были выложены камнями сверху донизу. Там не было ничего, кроме небольшой связки грязной соломы на полу и засохшего куска хлеба, чуть тронутого плесенью. Дверь была, конечно, заперта, а прутья решётки располагались слишком высоко, чтобы дотянуться до них: на добрых пару локтей выше человеческого роста. Я чувствовал, как страшная сила бушует и клокочет, словно бурное море, где-то внутри, знал это и почему-то совсем не боялся. Понимал, что мог бы разогнуть решётку, если бы дотянулся до неё, не задумывался, куда бежать, главное — куда-нибудь подальше отсюда… Всё было тщетно. Я метался по своей тюрьме, как посаженный в клетку зверь, и не мог найти выхода, унылое молчание бесчувственных серых камней было мне ответом, куда бы я ни оборачивался. Поначалу люди из гарнизона приходили ко мне, приносили еду и воду, но я не принимал ничего из их рук, бросался на них, думая справиться с ними и вырваться хотя бы в каменную галерею, а там до свободы уже каких-нибудь пару шагов.

Кончилось тем, что после одного подобного случая незнакомый мне ратник успел позвать на помощь охрану, прежде чем я швырнул его на каменный пол. После того, что они сделали, я чудом остался жив. Лежал ничком на соломе добрых несколько дней, прежде чем смог хотя бы пошевелиться. И радовался, что в темнице нет ничего такого, где я мог бы увидеть своё отражение: представлял, во что превратился, — даже не говорю «в кого», — и боялся, что это окажется правдой.

Больше в подземелье никто не заходил. Еду передавали под дверь, в выпиленный проём, и спустя ещё несколько дней голода и безумия я понял, что должен дотянуть до суда, где меня обязательно оправдают. Но если бы я не потерял тогда счёт времени, то знал бы, что прошло уже чуть больше солнцеворота, а значит, никакого суда не будет.

Я никогда не страдал от одиночества, с детства не особенно легко сходился с людьми, но там, под землёй, не знаю, как мне удалось вообще сохранить рассудок. К концу пятой седмицы я перестал кидаться на стены и отчаянно цепляться за прутья, когда удавалось допрыгнуть до них. Мои руки стали твёрдыми от набитых мозолей, а в глазах — я не видел, но знал наверняка, — появилось что-то не совсем человеческое. И, возможно, я бы действительно сошёл с ума ещё через луну-другую, если бы сама судьба не распорядилась иначе.

Много дней я не видел людей, не слышал их голосов, ни с кем не общался. Правда, с самим собой тоже не вёл бесед, хотя, поверь, был к этому очень близок. С того дня, как я оказался здесь, прошло ровно три солнцеворота, разумеется, я не знал ничего, что происходило в мире. Обо мне вспомнили, только когда подобная сила Тьмы проявилась у одного человека, князя из чужой земли, Белогора. Он не сделал ничего предосудительного, наоборот — защищал своих людей от непонятной, незнакомой тёмной магии. Свартрейн к тому времени совсем перестал быть человеком. Он стал Тьмой, через неё проклял весь княжеский род, за что — мне неизвестно, видать, нашлась причина… Конечно, никто не знал, что это был действительно Свартрейн, а только проявления силы совпали с моими. И конунг Торейд решил, что я — такой же, дитя Тьмы, лишний. И когда появились доказательства — таинственное исчезновение моего брата, которое приравняли к гибели, недуг Регины, об истинном происхождении которого мне не поверили, — они всё-таки устроили суд, обыкновенную формальность, чтобы не уронить своего достоинства и не запачкать руки просто так, и приговорили меня к смерти.