Ты будешь моей

Как-то неожиданно я тихо начинаю таскать кусочки сыра из тарелки, которую нам принес Мирон. Когда они заканчиваются, я подскакиваю с дивана и иду на кухню за добавкой. Спокойно нарезаю все для бутербродов, тянусь к холодильнику, чтобы достать из него сок…

— В какой больнице? — дверь на балкон приоткрыта, поэтому голос Мирона звучит отчетливо. — Что он сделал?!

Я влетаю на балкон к Мирону и едва не выхватываю телефон у него из рук. Маячу рядом с ним все время разговора, под конец уже не выдерживаю и вырываю у него тлеющую сигарету.

Делаю один вдох, чтобы успокоиться, и тут же захожусь в приступе удушливого кашля. Голова моментально начинает кружиться.

— Ты чего делаешь, Агата Юрьевна? — после сброса звонка Вертинский косится в мою сторону. Отнимает сигарету и тушит ее в пепельнице.

— Что с Яном?!

Он молчит. Закусывает губу и разглядывает меня, как бы думая, говорить или нет.

За это длительное ожидание и погибель моих оставшихся нервов я бью его кулаком в солнечное сплетение. Теперь у меня еще и рука болит ко всему прочему.

— Мальчиков бить нельзя.

— Это девочек нельзя вообще-то.

— Нас тоже. Подслушивала? — Мирон прищуривается.

— У нас закончилась еда, я просто пришла на кухню за добавкой… Почему я вообще оправдываться должна? — снова, как фурия, набрасываюсь на него.

Я уже даже готова паяльник где-нибудь найти, лишь бы выбить всю правду из него. Он что, нарочно надо мной издевается?

Или…

Или он подбирает слова, чтобы…

— Выдохни, — мои плечи обжигает его цепкой хваткой. Мирон встряхивает меня, как тряпичную куколку. — Живой он, сцепился с кем-то в камере, заработал себе проблем.

— К-каких проблем?.. — голос звучит сипло.

— Он ножичком подрезал какого-то мужика. Подозреваю, в целях самообороны или случайно зацепил, когда хотел у него из рук выбить лезвие, но следователь естественно приписывает все Яну.

— А с ним что? Это он в больнице же, да?

— Оба. В обморок только не падай, Яну тоже досталось. Там что-то с рукой, насколько я понял. То ли перелом, то ли трещина.

— В какой он больнице?

— Агат, тебя не пустят все равно… Только зря съездишь. Я сейчас сам смотаюсь, узнаю все подробности, чтобы не играть в глухие телефоны, — он мягко подталкивает меня зайти в квартиру.

А я пошевелиться не могу. Все тело сковало, руки и ноги не слушаются.

Хочу к нему.

Как же я хочу хотя бы просто увидеть Яна…

Мирону все же удается усадить меня на стул и всунуть стакан в мои дрожащие пальцы. Я подношу его к губам, и в нос тут же бьет знакомый запах.

Отталкиваю от себя этот «коктейль», стакан проезжает по скользкой столешнице и летит на пол, со звоном разбиваясь. Вертинский лишь качает головой на это, смерив меня неодобрительным хмурым взглядом.

— Надеялся под шумок вырубить меня? — спрашиваю со злостью, прекрасно понимая его мотивы.

— Проскальзывала такая мысль. Аккуратнее, ну, — он быстро оказывается возле меня, когда я спускаю ноги с высокого стула и хочу встать. — Здесь осколки повсюду…

— Что у вас случилось? — Кристина замирает в одном шаге от стекла, обводит кухню взглядом, останавливаясь на мне с влажными от проступивших слез глазами. — Ты ее обидел?

Мирон вскидывает ладони и отходит от меня, потому что разъяренная беременная женщина способна на многое. В том числе и на убийство в состоянии аффекта.

— Тин, все нормально. Я сейчас уберу тут все, а ты возвращайся лучше на диван, чтобы не пораниться, — я все же осторожно поднимаюсь на ноги, держась за краешек столешницы, чтобы не плюхнуться в обморок от переживаний на глазах этих двоих.

Интересно, а отец Яна уже в курсе случившегося? Когда он решил наказать сына таким образом, явно не рассчитывал на причинение вреда здоровью своему единственному ребенку.

У каждого человека в груди есть сердце. Остается только надеяться, что у Леонида Вадимовича оно все же бьется. Если там камень, черный литой гранит, он и глазом не моргнет, узнав последние новости.

— Давай, может, я? — Мирон пытается перехватить у меня осколки, когда я присаживаюсь, чтобы собрать самые крупные руками.

— Лучше отойди. Мне нужно занять себя чем-то, чтобы не сойти с ума. Сейчас я немного успокоюсь, узнаю, в какой больнице находится Ян, и поеду к нему. И только попробуй меня остановить.

Поджимаю губы, услышав в ответ легкую усмешку.

— Я отвезу тебя сам, так хоть спокойнее будет. Но ты же понимаешь, что у нас сейчас нет права на ошибку?

— О чем ты говоришь? — поднимаю взгляд на уровень его глаз.

— К его палате наверняка приставили охранников. Не стоит их провоцировать.

— Ты считаешь меня настолько глупой? Думаешь, я наброшусь на них? Выхвачу оружие?

— Ну… — он потирает место чуть пониже груди, а я вспоминаю о пульсации в руке и чуть не роняю осколки обратно. — Ты можешь, да.

— Я умею держать себя в руках.

Кристина отправляется домой на такси, а мы с Мироном едем в больницу. Всю дорогу он пытается переключить мое внимание на какие-то шутки, но я не поддаюсь.

Это слишком сложно. Сложно переключиться, когда у тебя перед глазами то и дело мелькают картинки ножевых ранений и информация о тюремных сроках, которые дают за них.

Около больницы я выпрыгиваю из машины, когда Вертинский еще не до конца тормозит, несусь к ступеням крыльца и перепрыгиваю через одну, дергая на себя тяжелую дверь. Медсестра шарахается, когда я подлетаю к ней.

— Костров Ян Леонидович в какой палате? — тараторю, сжимая пальцы на ее предплечье.

— Девушка, прекратите немедленно. Здесь несколько отделений, откуда я знаю, где ваш знакомый?

— Муж… — машинально поправляю ее.

— Идите на главный пост, вся информация там.

Она показывает мне нужное направление, и я, так и не дождавшись Мирона, спешу выяснить все сама. Прохожу по длинному коридору, заворачиваю за угол и тут же отскакиваю назад, натолкнувшись взглядом на две знакомые фигуры.

Рука сама лезет к телефону и включает диктофон.

Глава 25

— Когда ты собираешься поговорить со своим мужем о финансировании? Ань, мы ведь уже обсудили это. Наладим поступления, я стану деканом и смогу поддерживать для тебя привычный уровень жизни.