Тыловики

За отчаянную храбрость получил Бакулин георгиевскую медаль. Дело шло ко второй, но с наградой пришлось повременить. Помешало ранение. Полгода казак провалялся на госпитальной койке, а когда вышел — сразу попал в стремительное наступление Брусиловского прорыва. За него повесили на гимнастерку Степана Георгиевский крест четвертой степени. Так бы и шло дело дальше, да случился непонятный Брестский мир. Полк погрузился в эшелоны и практически без остановок прибыл на Дон. Но недолго казак пробыл в родной станице. Чудовищная мясорубка гражданской войны закрутила, завертела Степана в своей кровавой купели. Ушёл казак из своего куреня как старший урядник Донской Армии генерала Краснова, а вернулся — помощником командира эскадрона Первой Конной.

Вернулся, да не особо обрадовался. Обезлюдили станицы, побило на войнах казаков. На глазах порушился незыблемый уклад прежней жизни. Стиснул Степан зубы покрепче, закатал рукава и занялся восстановлением разрушенного хозяйства. Вскоре обженился, дети народились.

Только оправились станичники от военного лихолетья, зажили размеренной, степенной жизнь, как произошла коллективизация.

В общем, хлебнул лиха казак Бакулин на своём веку. На десять жизней другим хватило бы. Но не сломался Степан Миронович, не согнулся под жутким ветром перемен. Колхозное начальство его уважало, да и простые станичники часто, заходили к нему в курень посоветоваться по житейским вопросам. Уважительно называли по имени отчеству и слушали не перебивая.

До сегодняшнего дня Степан, вполне обоснованно считал, что никто его обвести вокруг пальца не может и что он видит любого человека насквозь. Когда после обеда, во двор зашел громадный, запыленный с ног до головы германец, и устало подошел к крыльцу, Степан сразу понял, что бугай туповат, как молодой телок, и к тому же до дрожи в коленках боится вышестоящего начальства. Хотя служака справный. Боевые ремни подогнаны точно по фигуре. Амуниция ладно приторочена к поясу. Да и с оружием обращается бережно, если не сказать с любовью. Бакулин невольно подумал, что с одного удара этого германца развалить до пояса не получится. Хотя если с левого плеча, наискось… И не забыть шашку перед рубкой заточить, старым дедовским способом. Вот тогда — да.

Полностью поглощенный делами и заботами, Степан Миронович больше не обращал на пришлого особого внимания. Хотя каждый раз, случайно встречая огромного фрица, казак удивлялся странному сочетанию немалой физической силы и неприкрытого лизоблюдства перед своими же офицерами. Впрочем, тем подобное поведение похоже нравилось.

Когда началась стрельба, Степан схватил жену в охапку и схоронился в кухне. Дальнейшие события случились с такой молниеносной быстротой, что Бакулин так толком и не понял, что произошло. Одно ясно. Всех германцев порешили, да в плен позабирали. И самое активное участие в этом деле принял туповатый бугай. И очень похоже на то, что именно он — командир тех, кто пришёл после обеда в станицу.

Теперь здоровенный мужик, сидит напротив Степана Мироновича и на чистом русском языке, спокойным голосом говорит страшные вещи. Сейчас лицо у него не тупое. Скорее наоборот. Глаза нехорошо прищурены, в голосе слышна явная озабоченность. Он конечно не казак, а иногородний. Причем говорок у него явно ростовский. Чем дольше Бакулин рассматривает собеседника, тем отчетливее понимает, что он не представляет для него лично никакой опасности. Страшное напряжение, охватившее Степана с момента пленения, исчезает, и казак, чтобы невольно не улыбнуться закусывает нижнюю губу.

«Германец» продолжает подробно рассказывать о том, что необходимо предпринять дальше. Бакулин уже понял, что хочет от него собеседник и почти всё для себя решил. Осталось выяснить всего пару вопросов.

От волнения и продолжительного разговора у меня запершило в горле. Подхожу к ведру с водой, стоящему возле входа на невысокой табуретке, снимаю с гвоздя деревянный ковшик и с наслаждением пью. Вода удивительно вкусная. Одновременно, поверх ковшика посматриваю на казака. Он прикрыл глаза и в глубокой задумчивости поглаживает усы ладонью. Явно размышляет над моими словами. Это хорошо. Раз задумался, значит, у нас шансы есть.

Вешаю ковшик на место, ведро аккуратно накрываю вышитым полотенцем. Степан снова упирает руки в колени, окидывает меня взглядом и спрашивает:

— А ты мил человек, из каких будешь? Не ростовский ли?

Толя с Андреем тревожно переглядываются. Торопов сопит и прижимает к себе винтовку. Шипилов грозно сдвигает брови и подозрительно смотрит на казака. Вид у моих парней — до крайности нелепый. Ужасно хочется погрозить товарищам кулаком. С трудом сдерживаю себя и внутренне чертыхаюсь. Вот же конспираторы незадачливые. Словно не мужики, а дети малые. Спрашивается — что всполошились? Ну, задал казак удивительно неприятный вопрос. Так и сидите спокойно, дайте мне время ответ обдумать. Эх! Теперь Степан по реакции ребят догадался, что его вопрос точно попал в цель. Ладно. Ничего не поделаешь. Придется отвечать.

— В Ростове родился, в Батайске женился, — резко выпаливаю я и уважительно смотрю на казака. — Угадали вы, Степан Миронович.

Казак снова проводит рукой по усам, и резко вскидывает голову.

— Ты ведь, не хотел поначалу германца пластать?

До глубины души поражённый проницательностью Степана, медленно сажусь на своё место. Отчаянно пытаюсь сообразить, что ответить казаку. Что сказать? Да? Нет? Понимаю, что от моего ответа зависит многое, если не всё. Эх, была, не была!

— Да, не хотел. Но пришлось.

Степан Миронович еле заметно улыбается, ерзает на табурете и протягивает руку к сиротливо лежащему на столе портсигару.

— Ну, угощай цигаркой, — казак видит моё недоумение и быстро спрашивает. — Или уже и забыл, что сам предлагал?

— Вы же чужие сигареты не курите!

— Чужие не курю. Это да, — солидно отвечает Степан Миронович и хитро прищуривается. — А вот свои потребляю запросто.

Степан Миронович еле заметно улыбается, и указывает рукой на сиротливо лежащий на столе портсигар.

— Ну, угощай цигаркой, — казак видит моё недоумение и быстро добавляет. — Или уже и забыл, что сам предлагал?

— Вы же чужие сигареты не курите!

— Чужие не курю. Это да, — солидно отвечает Степан Миронович и хитро прищуривается. — А вот свои потребляю запросто.

С облегчением перевожу дух и поднимаюсь с места. Честно говоря, очень сомневался, что получится договориться со Степаном. Но обошлось. Так. С этим делом закончили, надо приступать к заключительной части марлезонского балета. То есть как можно быстрее провести мероприятие для жителей станицы. Прошу хозяина остаться пока в кухне, а сам с ребятами забегаю в курень.

Белобрысый парнишка вскакивает с сундука, докладывает, что всё в порядке и никаких происшествий в наше отсутствие не произошло. Это и не удивительно. В наше отсутствие никогда ничего и не происходит. Захожу в спальню. На кровати спит раненый Кутяубаев. Ладони подложил под правую щеку, здоровую ногу, словно ребенок подтянул к животу. Рядом, привалившись головой к колену свешивающегося из окна немца, сидит Котляков. На шее висит «шмайссер». Правая ладонь младшего лейтенанта крепко сжимает пистолетную рукоятку автомата. Паша тоже спит. Лицо у него спокойное. Даже где-то счастливое. В первую секунду увидев такое вопиющее безобразие, задыхаюсь от негодования. Спать на посту! Да за такое дело… Но в следующее мгновение, замечаю Тухватуллина. Он стоит на коленях возле дальнего окна и сквозь тюлевые занавески смотрит во двор. Винтовка аккуратно прислонена к стене. Красноармеец поворачивается ко мне и тихим голосом, явно чтобы не разбудить Котлякова произносит: