Тыловики

Там творится настоящий ад. Булькают горшки, шкворчит на противне жареная рыба. А запах такой, что у меня моментально начинают течь слюнки. Наталья Петровна чистит ножом картошку. В корзине возле стола огромная куча кожуры. Степан Миронович с сыном, с несчастным видом сидят в углу на табуретах. Отец горестно подпер голову рукой, а Аким, привалившись спиной к стене, считает мух на потолке. При виде меня Степан медленно поднимается с места. Следом вскакивает и сын.

— Получилось? — спрашивает у меня хозяин.

— Да. Все прошло хорошо.

— Вот и, слава Богу, — искренне радуется Степан и внезапно осекается. Сначала не могу понять причины его замешательства. А потом до меня доходит в чем тут дело.

Казак отводит глаза в сторону и полувопросительно произносит:

— Пойду я потихоньку. С людьми поговорю, обстановку им обрисую. Как мы с тобой и договаривались.

— Идите Степан Миронович, — пристально смотрю на Акима и перевожу взгляд на Наталью Петровну. — Семье всё объяснили? Лишнего болтать не будут?

Степан усмехается.

— Младший мой и так не шибко разговорчивый. А теперь совсем говорить разучился, — казак поворачивается и с любовью смотрит на жену. — Ну, а Наталья моя так вообще немая от рождения. Из жалости из девок забрал.

Наталья Петровна резко вскидывает голову, но тут же снова её опускает. Глаза скромно потупила вниз. Внутренне улыбаюсь. Чувствую, что припомнит Наталья Петровна мужу его слова. Ох, и припомнит!

Выходим с хозяином во двор. Степан Миронович подходит к веранде, огорченно трогает рукой, сломанную Хильтраудом перекладину перил. Печально рассматривает выбитую раму, и осколки стекла, обильно усыпавшие пол веранды. Потом мимолетно окидывает взглядом убитых немцев и поворачивается ко мне:

— А ты, в каких чинах будешь?

— Чины в царской армии были. До революции. А у нас — звания, — заученно отвечаю я и мысленно благодарю Куркова за проведенную со мной в прошлом году беседу по этому поводу. После этого наклоняюсь к Степану и тихо шепчу ему на ухо. — И запомните: я по-русски ничего не понимаю. Причем совсем.

Казак кивает, и широко шагая, направляется к калитке. Вслед ему несется привычное: «Гуд, Штефан! Карашо! Карашо!»

Во дворе тихо. Дует слабый приятный ветерок. Печально качает висящий на гвозде китель герра гауптмана. Хочется прилечь, где-нибудь в тенечке и хоть минут десять спокойно полежать. Но времени нет. Пора заводить грузовик и убираться отсюда к чертовой бабушке! Вернее не к бабушке, а непосредственно к герру лейтенанту.

Подбегаю к грузовику и осматриваю его со всех сторон. Колеса не спущены, на земле нет никаких следов масла и прочего антифриза. Отлично! Сейчас заведу, по быстрому погрузимся и поедем.

Хочется прилечь, где-нибудь в тенечке и хоть минут десять спокойно полежать. Но времени нет. Пора заводить грузовик и убираться отсюда к чертовой бабушке! Вернее не к бабушке, а непосредственно к герру лейтенанту.

Подбегаю к грузовику и осматриваю его со всех сторон. Колеса не спущены, на земле нет никаких следов масла и прочего антифриза. Отлично! Сейчас заведу, по быстрому погрузимся и поедем.

Дергаю за ручку двери и сажусь на место водителя. Салон автомобиля поражает суровым аскетизмом. Единственное, что меня неподдельно радует так это мягкие обитые кожей сидения. Хотя откуда здесь взяться коже? Скорее всего, это какой-нибудь дерматин. На приборной панели два больших циферблата. С правым всё ясно. Спидометр, совмещенный с тахометром. С левым не всё так однозначно. Понятно, что он показывает температуру двигателя. Но на приборе имеется еще пара каких-то весьма странных шкал. Для чего они предназначены — загадка. Под панелью три бакелитовых тумблера и два металлических переключателя. Похоже, один из них включает поворотные огни. Над панелью блестит т-образная рукоятка ключа. Формой очень напоминает старый газовый вентиль. Только побольше и помассивнее. Напротив пассажирского сиденья — перчаточный ящик без крышки. В нем лежит пакет горохового концентрата для приготовления супа, полупустой мешочек с сухарями, карманный фонарик со сменными светофильтрами и пара коробков спичек. Фонарик кладу в боковой карман кителя, а спички в нагрудный.

Опускаю руки на руль. Он тонкий и крайне неудобный. Возле правой коленки торчит изогнутая рукоятка переключения скоростей, за ней — вполне узнаваемый ручник. Здесь всё понятно и знакомо.

Смотрю вниз. Четыре педали, а справа от них, прямо напротив рычага переключения скоростей, находится хитрая конструкция неизвестного назначения. Черт! Этого просто не может быть! На несколько секунд крепко зажмуриваю глаза и снова открываю. Ничего не изменилось. Лезу под приборную панель и пересчитываю педали. Их по-прежнему четыре. Ладно. Нажимаю ногой левую, пробую переключить скорость. Отлично! Всё получилось. Значит вторая — тормоз, а третья газ. А для чего нужна четвертая? Это явно не ручник! Тогда что? Замечаю, что этой педалью пользовались не так часто как остальными. Её металлическая платформа не сильно потерта подошвой сапог, да и краска на рычаге почти не облезла.

Поворачиваю «газовый вентиль». На панели загорается красная лампочка. Стрелки приборов дергаются и замирают в разных положениях. Щелкаю тумблерами, попеременно жму на педали. Особенно яростно топчу четвертую. Но ничего не происходит. Раздраженно бью кулаком по рулю и выпрыгиваю из машины.

Надо же! Не смог завести какой-то древний грузовик! Кто бы мог подумать! Честно говоря, был полностью уверен, что без проблем справлюсь с этой задачей. Ладно. Сейчас спросим у Курта, как заводится это чудесное творение сумеречного тевтонского гения.

В горнице Шипилов с Тороповым стоят на коленях возле большого кожаного чемодана и с неподдельным интересом исследуют его содержимое.

— Это еще что такое? — оторопело, спрашиваю я. — Вы, что Степана Мироновича грабите?

Андрей вскидывает голову, в глазах неприятный алчный блеск.

— Да ты что! Это мы чемодан гауптмана потрошим! Я его уже давно заприметил, да руки всё никак не доходили, — Шипилов достает из чемодана две бутылки коньяка, счастливо трясет ими передо мной. — Смотри, Серега! Настоящий французский! Урожай тридцать седьмого года!

Хочется немедленно бросить все дела и присоединится к ребятам. Еще бы! Такая уникальная находка! Да там любая вещь огромных денег стоит. Народ на форуме с ночи будет записываться, лишь бы только хоть одним глазком взглянуть на бесценное содержимое чемодана герра гауптмана. Непроизвольно делаю шаг к ребятам, а потом с тоской понимаю, что сейчас всему этому великолепию грош цена в базарный день. Хотя всё равно интересно посмотреть, что там за вещи лежат. Очень интересно. Но не сейчас.

— Вот приедем в лагерь, там всё подробно и рассмотрим, — сурово произношу я и трогаю Шипилова за плечо. — Пойдем, мужики. С Куртом поговорить надо.

Пленный сучит ногами, затравленно озирается по сторонам. Рот широко открыт, Курт с жадностью вдыхает воздух. Якименко садится на стул, пристраивает «новейший образец вооружения» себе на колени и хозяйственно кладет кляп на автомат. Сержант вытягивает шею, постоянно крутит головой. Ему явно хочется узнать, как будет проходить допрос.

В многочисленных фильмах, книгах и прочих телеспектаклях о войне наши допрашивают немцев, чуть ли не с извинениями. Вежливо называют на «Вы», напирают на классовую сознательность и за малым не угощают кофе. А вот дед рассказывал несколько иное. Да и мой сосед с третьего этажа, воевавший в Афганистане в составе двадцать второй бригады отдельного назначения, тоже поведал немало интересного по этому поводу.