Уик-энд

Она и Рафтон, думавшие о чем угодно, только не друг о друге, служили иллюстрацией её мыслей.

Харри прервал их:

– Тот маленький "минокс" - чудесная камера. Он позволяет делать при любом освещении великолепные снимки - выразительные, реалистичные. И все же я часто удивляюсь тому, что люди могут заниматься этим в спешке.

– Ты способен нажить себе массу врагов своими застольными репликами.

– А, значит, Рик тебе понравился?

– О, Харри. Да, он мне понравился. Что на тебя нашло? Ты никогда не волнуешься по такому поводу... Мы с Риком просто беседовали. Но даже если бы мы... Ты не возмущался по поводу Рафтона.

– Рафтон - это несерьезно.

– Все равно - мы просто разговаривали.

– Рик - коллекционер женщин. Мне бы не хотелось утомлять тебя перечнем его побед, о которых я слышал в барах и во время обедов. Ему следует быть более осторожным. Тем более что он собирается заняться политикой. Как только он совершит нечто примечательное... способное выделить его из толпы, привлечь к нему внимание... например, опубликует книгу. Этого уже достаточно. Солидное исследование по психологии. Мы любим, чтобы люди входили в политику уже популярными. Это экономит время. Синдром кинозвезд.

Поппи показалось, что её ударили по лицу. Почему Рик не поделился с ней своими политическими планами? Ей казалось, что они так близки, что их духовная близость совершенно взаимна, что он абсолютно откровенен с ней. Он говорил о книге как об интеллектуальном замысле. Даже как о потребности сердца. Помощь самому себе - так он охарактеризовал её. Вот уж действительно помощь самому себе.

– Рик, как тебе известно, не имеет личного состояния, - безжалостно продолжил Харри.
– Он родился в весьма бедной семье. Его отец был священником. (Как Харри удавалось знать все обо всех? Будь он проклят.) Любой крупный скандал может навредить его профессиональной карьере и отнять все шансы на успех в политике. Возможно, влиятельный, крепко стоящий на ногах политик может позволить себе некоторые шалости, но подобные вещи опасны для новичка. Избиратели не простят ему публичного скандала.

Можно было не сомневаться в том, что Харри отлично осведомлен о финансовом положении Рика. Он всегда располагал подобной информацией о людях. И об их интимных связях. Она имела возможность несколько раз познакомиться с экстравагантными вкусами Рика. Однажды во время коктейля в пентхаусе Сильвестеров Рик показал ей кресло, обитое парчой стоимостью триста пятьдесят долларов за ярд. Конечно, он сам не стал бы сообщать ей цену, но ткань доставили вместе с альбомом, где были фотографии антикварных изделий, поставляемых итальянской фирмой "Лизио". Поппи подумала, что это уже чересчур.

– Он затратил на свою квартиру колоссальную сумму. Ты знаешь, где она расположена. У него есть огромный сад на крыше. Один из самых больших, какие я видел. Также он имеет загородный дом, хотя Морин редко там бывает. По-моему, он устроил там то, что называется "любовным гнездышком".

– Меня не интересуют деньги Рика.

Она ощутила в душе холод и разочарование. Она казалась себе человеком, впервые вышедшим под солнечные лучи без достаточной защиты. Она открылась перед Риком, и солнце сначала согрело её. Но на самом деле его лучи несли стужу.

– Я хочу объяснить тебе, Поппи, что я могу терпеть некоторые вещи, но не все. Не увлекайся Риком. Я считаю, что наш знаменитый договор этого не допускает.

Ей пришло в голову, что Харри, возможно, сумасшедший. Почему он решил, что Рик представляет такую опасность? Это было непостижимо.

– Иногда, - спокойно произнес Харри, закрыв дверь и шагнув к её кровати, - мне кажется, что если бы ты оказалась вынужденной снова работать, это послужило бы тебе хорошим уроком. Я бы хотел посмотреть, как ты будешь жить на деньги, которые способна заработать. Твоего недельного гонорара не хватит на ремонт "феррари".

Поппи захотелось, чтобы он получил контракт на съемку королевы и сжег все предохранители в Букингемском дворце. Эта мысль мигом улетучилась; Поппи поняла, что хочет сказать Харри. В её голове произошло трупное окоченение. Поппи потеряла способность думать.

– Я бы хотел немного развлечься.

– Тебе не удалось соблазнить Лайлу?

– Моя студия - неподходящее место для этого.

– Я устала.

– Просто расслабься, дорогая, и через минуту все закончится.

Ей показалось, что она сейчас рассмеется.

– Не будь гадким.

– Гадким? Вряд ли я бываю гадким. Грубым - возможно. Нервным. Но не гадким.

– О, Харри, это действительно необходимо?

– Ты, конечно, не возражаешь? Я подумал, что, проведя вечер с Риком и не получив удовлетворения, ты могла остаться возбужденной.

Она не ответила на это. Последние слова Харри, которые она услышала, прежде чем мысленно отключилась, были следующими:

– А теперь вспомни о воровской чести.

Гроза переместилась на юг, к концу озера; в патио было влажно и прохладно. Ниже каменной стены по черной воде гуляли упрямые маленькие волны. По ночному небу плыли, заслоняя собой звезды, темные клочья облаков. Раскаты грома стихли; партитура требовала шелеста листвы, шуршания мышей среди ив и плеска воды у берега.

Макс Конелли перегнулся через каменную стену, прислушиваясь к ночным звукам; он был охвачен отчаянием. Он знал, что не сможет заснуть. Алкоголь не принес ему умиротворения. Новая встреча с Морин, её истерические приставания также подействовали на него отнюдь не успокаивающе. Он хотел одного: избавиться от нее, от своего прошлого и, возможно, будущего. Если б только, зло подумал Макс, он мог легко оттолкнуть её, или небрежно трахнуть и таким образом заставить замолчать (несомненно, именно так поступил бы Рик Сильвестер, если бы его стала добиваться бывшая любовница)! Почему бы ему не уйти, проигнорировав ее?

Музыка также не принесла ему утешения. Она разволновала его сильнее обычного. В груди Макса застыл комок разочарования. Бремя осеннего расписания концертов, грядущие изнурительные упражнения, от которых болит спина, вечное стремление к совершенству, голоса и аплодисменты, звучащие в зале, требования агента и звукозаписывающей фирмы, жесткая опека со стороны жены - все это сдавливало его виски. Мог ли какой-то критик смотреть на него объективно? Они, конечно, считают его глупцом. Но какое значение имело все это, если он сам видел страшную правду, заключавшуюся в его творческом бессилии?

Свежий ветер дул ему в лицо, ероша темные волосы, осушая влажный от пота лоб. Господи, я бы хотел умереть, подумал он, чтобы избавиться от боли.

Как только он позволил мысли о смерти кристаллизоваться в его сознании, вся безжалостность мира навалилась на Макса. Комок в груди увеличился. Конечно, его приезд на остров был бегством. В городе он часто замечал на улицах беспризорных детей, голодающих животных, одиноких стариков, безжалостных юнцов, идиотов. Он ощущал вокруг себя мучительные смерти и жизни; сотни тысяч несчастных прижимались к нему, цеплялись за него. Ужасная реальность больницы, в которой он провел однажды две недели! Лица голодающих на улицах. Да, он рвался на небеса, но ноги его вязли в аду. Цель жизни - смерть. Поэтому разве не лучше поскорей умереть? Почему мать не убила его?
– подумал он. Или отец. Лучше бы он убил Макса, чем несчастного, беспомощного щенка. Почему он, Макс, появился на свет? Почему он не мог сочинить музыку, которая выразила бы все эти чувства? Хотя бы это. Боль и страдания были заперты в его душе. Зачем я живу, если я не могу создать музыку, говорящую все это? Он обращался к темным облакам, бездумно бегущим по небу. Какой в этом смысл?