Улей 2

— Подумай о себе. Ева, небось, сейчас развлекается.

Следующая реакция Ольги Владимировны поражает всех присутствующих. Даже ее саму. Стремительный взмах ресниц открывает взгляд, полный гнева и неприкрытой ненависти. Ударившая тело волна дрожи с особо заметным тактом проходит по плечам.

— В каком смысле? — руки сжимаются в кулаки.

Круглова замирает, переставая жевать. Лупает глазами по сторонам в поисках поддержки. Но мужчины молчат, не спеша вмешиваться.

— Я просто имела в виду, это же Ева. Она всегда о себе думает. Не грустит и не заботится о чувствах других людей. Как говорится, от цветка к цветку…

Пошатываясь, Исаева вскакивает на ноги.

— Выметайся из моего дома! — гнев повышает ее голос практически до крика.

Круглова замирает с открытым ртом, забывая о недожеванной пище. Рассеянно поднимается следом.

— Оля, ты чего?

— Ты слышала. Я не позволю тебе топтаться по нашему горю! Давно следовало тебя выставить, — задыхается неописуемой яростью. — Ева ведь никогда тебя не любила. И права была!

— Сядь, — рявкает Павел Алексеевич, сжимая столовые приборы, словно оружие. — И успокойся.

Кругловой же выгодно именно сейчас разыгрывать из себя оскорбленную невинность.

— Как ты можешь, Оля? Да как ты только смеешь? Нет, я все понимаю. У вас проблемы, но я-то в чем виновата? Мы столько лет дружим…

Распаляет гнев Исаевой. Хватая со стола стакан с соком, она выплескивает липкую оранжевую жидкость прямо в лицо подруге.

— Я сказала, проваливай!

— Ну, знаете, — возмущенно и пискливо взвизгивает Ирина. — Я больше не намерена терпеть эти унижения!

— Сумасшедший дом, — лицо Круга шокированно вытягивается. — Сначала дочь, теперь мать… — брезгливо отбросив салфетку, поднимается, выступая из-за стола.

— Давайте, давайте… — напирает Ольга. — И сынка своего прихватите, а то еще заблудится.

После того, как все трое поспешно ретируются, оглядываясь на хозяйку как на обезумевшую, Исаев торопливо обходит стол и хватает супругу за плечи.

— Ты что, вообще крышей поехала? — чувствует идущий от нее запах алкоголя, понимая, что она все-таки уже «пригубила». И, судя по силе разящего амбре, неслабо. — Что себе позволяешь? Как ведешь себя на людях? Позорить меня станешь… — не договаривает, запнувшись после прилетевшего в лицо плевка.

Отпихивая ее, утирается рукавом.

— Это что еще за выходки?

Рука поднимется сама собой. Останавливается, понимая, что если хоть раз ударит — уже не остановится. Такой адский котел в груди кипит, что выместить зло, неважно даже, на ком, чертовски сильное искушение.

— Они оскорбили нашу дочь, — задушено выпаливает Ольга. — Открестились от нее, как от мусора! Это ты, — тычет пальцем ему в грудь, — должен был поставить их место, а не молча сидеть и жрать, пока они втаптывают Еву в грязь!

— Да я тебя… придушу голыми руками, — Исаева охватывает такая оглушающая разум ярость, что он даже говорить не может.

Схватив жену, тащит ее наверх. Не реагирует, что в какой-то момент она падает — волоком тянет. Стремится как можно быстрее убрать ее с глаз, дабы не покалечить и не убить в гневе. Сквозь крики, всхлипы и стоны Ольги прорывается запинающийся голос Алексея Илларионовича.

— Па-ша! Павел! Что т-ты делаешь?

Не останавливается ни на мгновение. Лишь зашвырнув обмякшее тело в дверной проем спальни и провернув до упора ключ, переводит дыхание. Вытаращив глаза, невольно поражается тому кошмару, в который превратилась жизнь его семьи.

Все происходящее похоже на кошмарный сон. На очень длинный кошмарный сон.

— Она никогда не вернется… Никогда… Я знаю… Теперь я знаю… — приглушенные подвывания Ольги проскальзывают под кожу ознобом. — Ложись на пол, мама… Лягу… Лягу… — зыбкая, как болото, тишина. — Павел!!! — череда ударов по двери удивляет своей силой и продолжительностью. — Чтобы ты сдох! Собачьей смертью! Я сама тебя убью! А после себя… Чтоб Еве не мараться, — град ударов стихает, уступая место новой волне истеричного воя. — Го-о-осподи-и-и…

Исаев сдавленно прочищает горло. Только дискомфорт в груди все равно не проходит. Что-то давит изнутри, распирая грудную клетку.

Долго не рефлексирует. Протерев ладонью взмокшее лицо, сбегает вниз. Невольно встречается взглядом с тяжело дышащим отцом. Замечает трясущиеся старческие руки, они ходуном ходят по выпирающим под тканью спортивных брюк острым коленям.

— Что ты творишь? В кого ты только превратился, Паша? Какой дьявол в тебя вселился?

— Лидия Михайловна, — орет Павел Алексеевич во всю глотку, вместо ответа.

Женщина влетает в холл так быстро, словно пряталась сразу за дверью.

— Буду я еще перед тобой отчитываться, — выплевывает отцу, когда сиделка без лишних указаний хватается за инвалидное кресло, чтобы увезти Алексея Илларионовича. — Жди!

Глава 31

Адам: Не придумывай ничего лишнего. Я сделаю только то, что обещала тебе Исаева. Но запомни: никто не должен знать об этом уговоре.

Марина Титова: Хорошо. Я понимаю.

Адам: У нас дома, в восемь.

Марина Титова: Мы придем.

«Мы» — это она и Герман. Любимый сыночек. Кругом его за собой таскает.

Отбросив смартфон на низкий столик, откидывается на спинку дивана. Вздыхает, прочесывая пятерней и без того вздыбленные на макушке волосы.

— Что у тебя за дела с Исаевой? Ты очумела, вести с ней какие-то дела?

Лицо Марины Станиславовны сначала бледнеет, а потом, напротив, вспыхивает, как маков цвет. Не те слова она рассчитывала услышать, когда увидела сына на пороге съемной квартиры. Думала, дождалась! Приехал! Сам!

А он злой, как черт. Хлещет дурными эмоциями.

Закрывая дверь перед лицом вяло любопытствующей по этому поводу соседки, сурово смотрит на сына.

— Следи за словами, Адам! В конце концов, я твоя мама.

Едкий смех обрубает на корню весь ее боевой настрой.

— Что ж ты вспомнила об этом только в нынешнем году? Тринадцать лет назад я не был нужен тебе, так, какого черта, ты хочешь от меня сейчас? Появился у тебя новый ребенок — его и опекай, — резко дергает подбородком в сторону перепуганного криками мальчика. Он вцепляется рукой в ладонь матери и таращится на Адама, как на сбежавшего преступника. — Что тебе, черт возьми, от меня нужно? Какого лешего ты все еще в городе? Какого черта ты вообще приехала?