Ульмигания

Фон Хиршберг был в ярости. Самодовольное чванство некоторых братьев и послушников Ордена доводило его до исступления. Оставить Лохштедт беззащитным перед ордой варваров! Слишком многим эта война все еще кажется веселой авантюрой. Легкой прогулкой, этакой веселой безопасной охотой на диких туземцев. Он покосился на фон Эбура.

— Ваши соотечественники слишком коварны, упрямы и опасны, чтобы их можно было считать животными, как это водится у некоторых из нашей братии.

— Мое отечество — святая Церковь, — угрюмо сказал Ванграп.

Магистр не любил пруссов и не доверял даже тем из них, кто, как Ванграп, служил делу Ордена. Но к прусскому барону благоволил его крестный — Пеппо фон Остерн — гроссмейстер Ордена, и с этим приходилось считаться всем. К тому же Хиршберга, как многих, смущал крутой нрав вождя и свирепость преданной ему личной охраны — свиты, состоявшей большей частью из самбов, натангов и прочих «дикарей», перешедших на службу Ордену вместе с ним.

Он скривился, что-то хотел сказать, но передумал и только махнул рукой.

Светало, когда подходили к Лохштедту. Но еще задолго до этого сквозь морось над кронами деревьев было видно зарево. Их встретила дымящаяся восточная башня форбурга. Торчали печные трубы, и выла обезумевшая собака. По пепелищу ходила, раскачиваясь из стороны в сторону, простоволосая босая женщина с грудным ребенком на руках. Лошади храпели — приходилось пробираться через горы трупов, наваленных в замковых воротах.

В живых осталось несколько человек — дети да старухи, прятавшиеся в камышах на берегу залива. Они рассказали, что поселенки сражались наравне с мужьями и малолетними сыновьями. А когда пал последний защитник замка, появился старик с большим, загнутым сверху посохом, в рыжей шкуре, увешанный побрякушками и костями и обритый наголо. Женщину, которая сообщила о старике, Ванграп отвел в сторону и потребовал описать подробнее его внешность.

Командовавший отрядом молодой отпрыск герцогов Люксембургских полагал послать за пруссами лазутчиков и одновременно гонцов к королю Отакару, чтобы к концу дня, сойдясь с его отрядом в условленном месте, напасть общими силами на самбов.

— Тогда надо и к ним послать гонцов, — сказал Ванграп. — С просьбой до конца дня не разбегаться, а собраться всем в условленном месте. С самбами Крива. Нельзя дать ему уйти. Пока он жив, этой земле не знать покоя. Надо идти на Ромову, — добавил он.

— Может, ты и прав, брат Альбрехт, — задумчиво сказал комтур Христбурга Генрих Штанге. — Может, ты и прав…

— Надо идти на Ромову. За Кривой.

Кое-кто из рыцарей опасался идти на такое серьезное предприятие без благословения магистра. Решили послать к Хиршбергу, но не ждать ответа, а выйти немедля, пусть благословенное слово догонит в пути. Послать также и к королю Отакару лазутчиков фон Эбура, хорошо знающих местные леса и болота, с просьбой срочно выступить в сопровождении проводников и напасть на священный лес пруссов с востока. К тому времени отряд брата Генриха вступит в бой. План был крайне рискованным. Не дойди лазутчики до короля или опоздай Отакар на полдня — крестоносцы сгинут в Ромове бесследно, как уже исчезла не одна экспедиция.

Развернули походный алтарь. Отслужили короткий молебен.

В пути Штанге подъехал к Ванграпу.

— Брат Альбрехт, по праву ты должен бы вести отряд. Не моя вина, что магистр не доверяет тебе… Я прошу, если что случится со мной, возьми отряд под свое начало. Так мне будет спокойнее умирать.

Ванграп посмотрел на комтура. Такие настроения перед битвой были очень опасны.

— Что-нибудь случилось? — спросил Ванграп.

— Вчера во сне мне явилась Дева Мария, — сказал Генрих. — «Скоро ты будешь с сыном моим», — обратилась она ко мне и благословила.

«Да-а… — подумал Ванграп. — Однако такая глубокая вера может не только помогать в бою, но и мешать».

— Вместе идем на святое дело, вместе и вернемся! — жестко сказал Ванграп. — Бог не выдаст. Мои люди умеют меч держать, а король Отакар — славный рыцарь — поспеет вовремя. Мы вырвем у этой старой змеи зубы.

Лес становился угрюмее, деревья выше и раскидистей. Лошади по грудь утопали в папоротнике. На сучьях дубов и грабов колыхались клочья тумана. Бесшумным призраком явился лазутчик. Отдал Ванграпу четыре покунтиса — в тысяче саженей сняли дозор. Ванграп отослал покунтисы Генриху с просьбой перестроить колонну и дать ему выйти в авангард. Слава богу, они с комтуром знали друг друга давно, несмотря на то, что Генрих был вторым человеком в Пруссии после магистра, а фон Эбур — светским братом. Ванграпу не нужно было вдаваться в объяснения того, почему он предпочел выйти вперед со своими людьми — в лесу они были гораздо проворнее братьев Ордена и заезжих крестоносцев.

Колонна на ходу разломилась вдоль, и Ванграп прошел сквозь нее, оказавшись в голове сомкнувшегося отряда.

Генрих дал приказ обнажить оружие. Арбалетчиков и кнехтов — в середину колонны.

Перед собственно святилищем было ритуальное поле Ромовы, и Ванграп молил Господа, чтобы он довел рыцарей до этого поля, не дал завязаться битве в лесу, где самбы, легко вооруженные, на своих жилистых сверяписах, имели вдесятеро больше преимуществ, чем на открытом месте. Рыцарям с их тяжелыми мечами и длинными копьями было трудно даже повернуться в густых зарослях.

Отряд перешел на крупную рысь, и ему удалось вскоре выскочить из леса на широкую круглую поляну, окаймленную древними дубами. С другой стороны двигалась между деревьями туча визжащих и улюлюкающих воинов с короткими мечами и метательными копьями. Первая волна ее была отброшена назад, к лесу, залпом арбалетчиков. Первая кровь защитников Ромовы оросила ее неприкосновенную землю.

Туча разбухла, зачернела и выплеснулась до середины поля. На сей раз лучникам и арбалетчикам удалось остановить ее, но не отогнать. Спотыкаясь о трупы своих товарищей и их коней, падая и снова вскакивая на лошадей, самбы двигались в сторону крестоносцев. Рыцари встали «вепрем», поглотив в его монолите кнехтов.

— Братья! — крикнул Генрих. — С нами крестная сила! Не посрамим же честь рыцарскую и Церковь Святую, пославшую нас ради Господа нашего Иисуса Христа! Смерть поганым язычникам! Да храни нас Пресвятая Дева Мария!

И под ровный топот тяжелых тевтонских коней, от которого задрожало сердце Пруссии — Ромова, двинулся Орден навстречу божьей воле — славе или смерти во славу. Железным клином врезался он в войско самбов, разбрызгав витингов на окраины ритуального поля. Сеча была жестокой. Крестоносцам, облепленным самбами, как медведь разъяренными пчелами, отступать было некуда. Но и для пруссов Ромова была последним пристанищем в мире. Холмами уже лежали изрубленные самбы. Ручьи прусской крови текли, но силы не иссякали. Со звериным упорством бросались самбы на крестоносцев.

С криком: «Прощайте, братья! Матерь Божия призывает меня!» — упал Генрих Штанге.

Упали уже Гуго фон Альменхаузен и саксонец — брат Фридрих. Упал барон из помезан — фон Торн. Корчится в траве от удара метательным копьем в лицо брат Христиан из венгров. Зарублен топором брат Ребодон с низовьев Рейна. Теснят самбы крестоносцев, прижимают к лесу. Все ближе дубрава, а там — верная и быстрая погибель в клетке плотно столпившихся деревьев.

Ванграп сделал отчаянную попытку прорваться со своими людьми на открытое пространство, но только увяз, теряя одного за другим преданных ему с детства дружинников. Лучшие воины умирали, вручая души богу своего вождя.