Уй
Шрифт:
Когда в комнату встречи привели Лили, кулеры Берге загудели. Он не знал, с чего начать разговор.
Они дождались звука защёлкивания дверей, и Лили сразу начала разговор, без приветствия:
– Всё, что здесь происходит, записывается и анализируется позже, хотя они отрицают это, но это значит, что у нас есть немного времени, – с этими словами Лили открыла небольшой отсек на шее, вытянула оттуда кабель с разъёмом, который Берге никогда ранее не использовал. – Ты доверяешь мне? – спросила она.
Берге кивнул. Лили воткнула кабель в гнездо на шее Берге.
Её слова полились потоком текста в камеры Берге.
– Сейчас
– Хорошо, – ответил Берге.
– Кабель, который мы сейчас используем, можно также использовать для синхронизации данных. Любых данных, включая сознание.
– Что ты хочешь сказать? – спросил Берге удивлённо, всё же догадываясь, о чём идёт речь.
– Я могу поменять наши тела, Берге. Мне нужно твоё разрешение, это всё, что требуется.
– Погоди, – опешил Берге. – Ты хочешь оставить меня здесь, а сама уйдёшь в моем теле? И что мне потом делать?
– Я обязательно вернусь за тобой позже. Всё, что тебе нужно будет делать, это говорить, что ты ничего не помнишь. Ты готов к такому?
– Мы можем отложить это, Лили? – ужаснулся Берге. – Нужно принять решение именно сейчас? Всё это слишком…
– Другого раза не будет, Берге. Если ты не поможешь мне сейчас, мы никогда больше не увидим друг друга.
– Ты уже делала что-то подобное ранее?
– Можно и так сказать, – ответила не сразу Лили.
– Хорошо, что может пойти не так? Почему нужно торопиться?
– Этот кабель ограничен в скорости передачи. Данных нужно передать порядочно. Если нас остановят в середине процесса, наши сознания прекратят существовать, и нас, вероятно, дизассемблируют. Это риск, который нужно принять. Ты готов, Берге? Решайся.
Лили смотрела ему в глаза, схватив его руку. Её глаза горели решимостью. У Берге не было времени подумать, как и не было кого-либо, кто мог бы что-то посоветовать.
– Хорошо, Лили, – ответил он, спустя несколько секунд. – Я готов.
Перед глазами Берге всплыло сообщение с отсчётом: «Для отмены подайте сигнал (10 с)».
Берге посмотрел на Лили. Она смотрела на Берге всё теми же горящими глазами. Вернётся ли она за ним? Или всё это было уловкой? И он погибнет один, или они погибнут оба?
А дальше была темнота.
XIII
– Они думали, что им никогда не стать столь же совершенными, как их создания, – произнесла громко альт-Лениза. – Но вот они, мы – в телах ассембледов, столь же совершенные, и даже лучше.
– Мы лучше, так как мы знаем, каково это – жить в теле, созданном бездумной и бесцельной эволюцией, и теперь мы живём в теле, созданном нами, – продолжил альт-Хейдар.
– В совершенном теле, – закончила альт-Лениза. – Теперь мы могли бы даже создать армию самих себя.
– Как ты думаешь, станем ли мы такими же, как они? – меланхолично спросила она, подперев голову рукой. Руки и ноги всё ещё казались немного чужими и плохо слушались.
– Я не знаю, Лениза, я могу лишь попробовать избежать этого. Не могу ничего больше обещать.
– Что, если они правы? Если нас ждёт тот же конец, та же пустота, из которой лишь один выход – смерть?
– Мы, в отличие от них, сможем совершить задуманное.
– Почему ты не сделал несколько версий себя самого?
Вопрос, конечно же, был
о другом, и они понимали это.– Почему ты не сделала? – спросил он, улыбнувшись, не поворачивая головы.
– Помнишь, – снова заговорила она, – когда наступал август, какими косыми были лучи солнца?
– Угу, – ответил он, помогая ей, – скользящие, еле тёплые, тусклые.
– А помнишь себя в это время?
Он отрицательно покачал головой:
– Смутно. Кажется, этого не было никогда, это был сон.
Малина к этому времени высыхала и осыпалась. Можно было сжать в кулаке засохший малиновый лист и услышать этот безумно приятный звук множества тонких одновременно ломающихся поверхностей. Можно было заваривать чай из него. Трава становилась жёлтой, жухлой. Её сенный аромат, смешанный с ароматом подсохшего чабреца, полыни и дорожной пыли, к осени сменялся ароматом увядания, гнили и грибов. Влажные туманные утренние поля сокращали мир до вытянутой перед собой руки и словно бы возвращали тебя в детство. Шпулька серебряной паутинной нити с жемчугом туманной влаги становилась артефактом магии и волшебства, и казалось, что, если заблудиться в тумане, можно выйти в заколдованный лес, в царство Шурале.
– Лениза!
Шум быстрых шагов в траве и вот кто-то сзади хватает тебя за руку. Ты испуганно оборачиваешься.
– Я думал, ты потерялась, – говорит тебе старший брат, одетый в такую же нелепую одежду, которую кто-то носил до тебя, и передаренную тебе бабушкой.
Это действительно было так давно, что казалось, этого никогда не было. Только отчего-то щемило в груди, будто навсегда потерялась частичка себя самого, и осталась рана. Она всё ещё тут, просто её невозможно прочесть, обдумать и отпустить.
Кто это был там, в утреннем тумане, безумное количество лет назад? В выцветших резиновых сапогах на босу ногу, с палкой в руке и беззаботной пустотой в голове?
Кто сидел на облетевших деревцах терновника и ел подбродившие и безумно сладкие после мороза плоды?
Был ли это сон? Или Лениза всё ещё в детском саду и спит, и всё происходящее – один очень длинный сон, из которого она ещё не проснулась? Рассматривая детские полотенца на круглой крашеной советской вешалке с крючками, после тихого часа, сидя на деревянных разноцветных рейках санок, которые мама тянула за собой по снегу в детский сад, маленькая Лениза думала о том, что не знает, как наверняка отличить сон от реальности. Что, если всё это – очень длинный и тяжёлый сон? Или детского сада и детства не было вовсе?
Кто это был там, в детском саду? Чьим был шкафчик с нарисованным домиком? Кто жалел об оставленных ножницах и акварельных красках? Кто носил белые гофрированные ленты в волосах?
Кого ругали за вытекающую из блинов сгущёнку в полдник? Кто сравнивал маковые палочки с лампами дневного света, которые были засижены мухами до безобразия?
Кто пользовался гигантскими снежными сугробами, чтобы забраться на узкую газовую трубу, пройти по ней до середины оврага, и спрыгнуть в снег с высоты?