Узник Плоти
Шрифт:
– Этот Хаос и стал первым чемпионом?
– Да нет же, глупец, не перебивай старших!
– Извини.
– Да, из тьмы явился Хаос, – Саман поглаживал свою седую бороду, – и положил начало ужасающим бесчинствам. Целые планеты, звезды, даже галактики, созданные Элохимом, Хаос уничтожал, стремясь вернуть господство пустоты. Из облаков космической пыли и обломков планет возникали слуги Хаоса – безобразные демоны, смысл существования которых свелся к одному – уничтожению всего живого. Так погибло несколько миров с его обитателями, и великое множество планет, так и не успевших выносить жизнь в своей утробе, но от этого не менее прекрасных, а установленный цикл жизни и смерти был поколеблен, и Элохим создал сааров – первородных сущностей, призванных отбросить все нарастающую армию демонов назад,
Саман остановился напротив исполинской скульптуры, установленной в центре галереи храма, очевидно служившей древним людям молитвенным залом. Пожелтевший от времени памятник хорошо сохранился, и через многовековую коррозию камня, покрытого мхом и потеками, отчетливо прослеживались очертания человеческой фигуры, сложившей перед собой ладони, на манер молящегося. По внешнему виду монумента можно было догадаться, что он был облачен в широкополые одежды и что у него были длинные волосы. Это и был памятник первому чемпиону Турнира Шести Континентов, о чем дед Саман и уведомил Ладаку, который, тем временем, откровенно заскучал от большого количества непонятных слов в рассказе почтенного старца. Заметив это, Саман сказал:
– А это, малыш, и есть ответ на твой вопрос, – Ладака встрепенулся. – Да, да, Ладака. Это Гаунджин, великий чемпион Шести континентов планеты Земля. – Саман восхищенно взирал на монумент, а Ладака решил исследовать скульптуру на ощупь. Снова пробудив интерес мальчишки, Саман продолжал:
– Когда люди достигли нового уровня развития, Элохим наделил нас знаниями, которые мы теперь передаем из поколения в поколение и используем как боевой стиль нашего клана Танцующих Звезд, и благодаря ему, а так же древним манускриптам, конечно же, мы знаем историю сотворения мира. А Турнир Шести Континентов проводится и по сей день, восхваляя Элохима и его Танец Создания!
– А что же стало со страшными демонами? – спросил Ладака.
Саман задумался, поглаживая бороду.
– Даада Саман, что стало с…
– Я слышал твой вопрос, юноша. Никто не знает этого. Но древние пророчества говорят о… Впрочем, тебе еще рано знать о таких вещах! – Саман, опираясь на трость, неловко и медленно, ни выказывая и намека на свои потрясающие физические способности, присел на корточки, оказавшись глазами на одном уровне с Ладакой. – Ну, я тебя, наверное, утомил.
– Ладака, вот ты где! Саман…
Из-за каскада полуразрушенных стен появился Бади, обливаясь потом после тренировки.
– Бади, мальчик мой. Ты прекрасно подготовлен! Я уверен, ты сможешь стать новым чемпионом! – приветствовал Бади старик, все еще сидя на корточках.
– Спасибо, Саман, – в благодарном полупоклоне ответил Бади. – Ладака, идем домой. Твоему отцу нужна наша помощь с лодкой.
– Пока, даада Саман!
– Пока, малыш.
Саман потрепал уже убегающего Ладаку по волосам и, вцепившись в свою трость, уже собирался подняться, как вдруг на глаза ему попались обгоревшие лианы на слегка почерневшей стене напротив. Это привлекло его внимание. Старик поднялся, подошел ближе, прикоснулся ладонью к стене, закрыл глаза… Тревога, омрачавшее его сердце все утро, вдруг снова колыхнулась где-то в груди. Он открыл глаза. Простояв у стены несколько минут в тяжелых думах, он развернулся и направился к выходу из храма, ибо изрядно утомился. Как вдруг на расстоянии в несколько сотен
метров увидел нечто еще более дикое. Пошатываясь из стороны в сторону, словно пьяный, по тропинке, ведущей в деревню из неосвоенной прибрежной местности, приближался совершенно изможденный белый человек. И он был нагой.Глава 4. Во власти тьмы
Вязкая, как древесный янтарь, пелена тьмы неохотно стала расступаться, затекая обратно в щели разрозненного сознания Рафаила.
Он открыл глаза, снова ощутив себя узником бренной плоти. А еще он ощутил, как пульсируют его виски и ноют кости – кокон из человеческой плоти завершал созревание, оповещая об этом приглушенными сигналами боли. Однако Рафаил почувствовал то, что позже охарактеризует как нечто отдаленно похожее на комфорт и спокойствие. Его общее состояние было сравнимо с отвратным запахом бурлящей жижи, в котором, однако, можно было уловить нотки ароматного тимьяна. Температура тела была в норме, сердце билось ровно.
Изгнанник ощутил, что лежит. Кожей он ощутил тонкие покрывала из нежной шелковой ткани. Вокруг царила мягкая полутьма, словно оставленная здесь ухаживать за изможденным гостем. И она ухаживала. Первые мгновения Рафаил отдался этой заботливой сиделке, словно погрузившись в транс и ни о чем не думая. Но потом его слух уловил невнятные обрывки отдаленных звуков – как он позже понял, то царила обычная мирская суета за занавесом хижины, в которой он находился. Затем в это мягкое течение шума вклинился новый, отчетливый звук, словно рассекая морскую гладь кормой корабля. Это были приближающиеся шаги.
Занавес отодвинулся в сторону, и на Рафаила хлынули лучи дневного света. Сударыня полутьма, поняв, что в ее услугах более не нуждаются, тут же испарилась. Рафаил по рефлексу вскинул руку, в попытке защитить глаза от света, ибо тот врезался в них на всех своих 300 000 километрах в секунду. Он не без труда приподнял голову, привстав, оперся на локоть, все еще держа другую руку на уровне глаз. В шатер вошел пожилой человек в сопровождении мужчины, немногим моложе его. Тот тоже носил длинную бороду, однако ее еще не окрасила белоснежная седина, как у Самана, а была черной с частой проседью, и посередине обхвачена бечевкой, придавая ей форму песочных часов.
Занавес с шорохом распрямился, вернув в помещение темноту. От резкой смены освещения в глазах Рафаила закружились белые точки. Но Саман снова вернул в хижину свет, плавным движением руки создав небольшую сферу, светящуюся мягким льдисто-синим светом. Сфера плавно поднялась к центру плоского потолка хижины, равномерно освещая пространство вокруг. На минуту воцарилось молчание.
Стоя у ложа Рафаила, Саман заерзал, от нетерпения и волнения шурша полами халата. Второй гость, – старейшина деревни – смотрел на Рафаила с выражением флегматичной отстраненности, чуть свысока, как и положено должностным лицам. Он первым прервал молчание:
– Приветствую тебя, странник. Ты проспал почти двое суток, и слава создателю, теперь, очевидно, находишься в добром здравии.
Пришелец тупо уставился на старейшину.
– По крайней мере, если говорить о здравии тела, а вот с рассудком пока не понятно, – старейшина шепотом обратился к Саману.
– Очевидно, он не говорит на индийском. Попробуй на универсальном наречии, – предложил Саман. Старейшина заговорил на языке, которым владеет каждый разумный житель планеты.
– Что с тобой случилось, странник? На тебя напали жители болот? – старейшина заговорил медленнее, сопровождая вопросы соответствующими жестами рук, – как ни печально, а это не редкость в наших краях! Тебе удалось отбиться и бежать от преследований?
– Может он немой?
Двое старцев в недоумении взирали на чужеземца и предположительную жертву кровожадного Болотного Народа. Однако Рафаил не был похож на жертву – его жилистое тело с выступающими впечатляющим рельефом мускулами говорило о здоровье и силе, сосредоточенный изучающий взгляд – о здравом рассудке. И только разноцветные радужки глаз – одна зеленая, вторая жёлтая, словно у змеи – заставили посетителей прекратить поток слов и догадок. Заметив этот нюанс во внешности загадочного гостя, они умолкли. Снова повисла тишина, нарушаемая лишь едва уловимой звуковой вибрацией светящейся сферы.