В вечном долгу

Алексей поглядывал то на Тяпочкина, то на Анну Глебовну и улыбался: ему всегда было приятно слышать незлобивое ворчание тетки Глебовны.

— А он хоть бы хны. Погляди на него, смеется, окаянный народец.

— Пойдем-ка, Алексей Анисимович, словечко сказать надо. А тебе, Глебовна, помогай господь.

— Даром-то, говорят, он не помогает нынче.

— Я, так и быть, Глебовна, трудодень ему поставлю. Это я могу по знакомству.

Они пошли во двор. Алексей по пути взял свою наброшенную на изгородь рубашку, надел, застегивая пуговицы, спросил:

— Что это за инспектор?

— Определять урожай, чтобы мы себе хлебушка не отсыпали.

— О каком же хлебе речь, когда у нас, к примеру, и всходов даже нет?

— Об этом я ничего не знаю. Раз этому инспектору дана власть — значит, определит. И точка. Меня, Алексей Анисимович, другое беспокоит… Только уж разговор промежду нами. Бывший наш председатель, Трошин, ты знаешь, был человеком большой прямоты. Он перед районным начальством колхоз не подрисовывал, может, тем и не нравился кое-кому. А вот Лузанов, Алексей Анисимович, как бы тебе сказать… другого складу. У этого не сделано, да сделано. Уж кому-кому, а мне-то доподлинно известны все его выверты. То ли он боится начальства, то ли в передовиках ему походить охота, но привирает он безбожно на каждом шагу. Вот взять, например, живое дело. Засеяли мы в день сто семьдесят гектаров, он докладывает Верхорубову — двести двадцать. Так же было и с вывозкой удобрений. Я вот думаю, Алексей Анисимович, не обманул бы он инспектора. А обманывать этого работника никак нельзя. Никак. Наговорит он ему, что сеяли мы по зяби и что семена хорошо приготовили, и что посевы заборонили… А ведь инспектор — человек у нас наездом. Откуда ему знать, что сделали мы, а чего не сделали? Раз говорит председатель — значит, так оно и есть. Возьмет да и бахнет действительно, что ожидаем мы и должны получить никак не меньше сотни пудов с гектара. А на деле дай бог хоть бы сам-шесть собрать. И выйдет, Алексей Анисимович, что мы бессовестно обманем государство и сами себя опять выхолостим. Может, тебе для верности какие данные по полеводству понадобятся, пожалуйста, я могу приготовить.

— У меня у самого все взято на карандаш.

— Верно, у тебя своя карманная контора. Она, пожалуй, понадежней нашей-то. А если что, я пожалуйста.

Низко, над самой крышей, стремительно вперед вытянув шеи, пролетели две кряковых. Тяпочкин проводил их и сказал:

— На Шайтанских озерах, сказывают, много дичи упало.

— Глебовна говорит, к урожаю.

— Старуха права. Будь здоров, Алексей Анисимович.

Без малого в семь Мостовой пришел в контору. Лука Дмитриевич Лузанов и Струнников были уже там.

— Наконец-то и агроном. Хм.

По этой реплике Мостовой догадался, что председатель с инспектором ждут и беседуют давно. На столе перед гостем лежала толстая конторская книга, и пухлые, как бы отечные, пальцы его, украшенные красно-медными волосиками, играли карандашом. Инспектор не подал руки Мостовому, но, здороваясь, едва привстал и улыбнулся девственно румяными щеками.

А Лузанов между тем говорил Мостовому:

— Товарища Струнникова интересуют наши поля. Повезете его, Алексей Анисимович, и покажете товар лицом. Посмотреть есть что, прямо скажем. Всходы проклюнулись добрые — не то что в прошлую весну. А вот Захар Малинин и ходок подогнал для вас. Можете отчаливать. Хм.

— Я готов, — надевая фуражку, сказал Мостовой. — С удовольствием покажу товар лицом. Только заверну к себе, кое-какие записи прихвачу.

Следом за Алексеем в кабинет агронома пришел председатель и, пестуя в мосластой руке свой тяжелый подбородок, зашептал, сбиваясь на голос:

— Этого человека не столь интересуют посевы, сколь наша с тобой работа вообще. Понял ли? Не смей возить его за Убродную падь. Иначе крышка нам. Он имеет такое поручительство от райкома. Зачем мы должны пакостить сами себе в карман? И без того за… — плюнуть некуда. А нам работать да работать. Вначале покажи ему обваловские пашни, а уж потом козырнешь Заречьем. Ступай, а то осердится еще.

На одном сиденье ехать было тесно. На всякой даже маломальской колдобине Струнников всей своей, по крайней мере шестипудовой, тяжестью налегал на Мостового, и тот чудом держался на самой кромочке.

За деревней Мостовой остановил лошадь, вылез из ходка, для видимости покопался в упряжи и обратно сел в передок, на место кучера. Догадливость Мостового понравилась Струнникову. Он снял с белой лысеющей головы фуражку и, держа ее в обеих руках между колен, начал потихоньку насвистывать какую-то красивую, знакомую и в то же время незнакомую для Мостового мелодию. Алексей перевел лошадь на шаг и стал жадно слушать тонкий переливистый свист, томясь тем, что не мог вспомнить, где и когда он слышал эту очаровавшую его задумчивой грустью мелодию. Он попытался было в уме подхватить ее, но части мелодии так неожиданно то обрывались, то возникали, то поднимались и крепли, то вновь слабели и замирали совсем, что уследить за ними не было никаких сил. Алексей понял, что песню надо слушать — и слушал, вдруг совсем неожиданно вспомнив Евгению. Прежде он редко думал о ней, и то тогда, когда долго не бывал у нее. Теперь же она часто приходила на память и вспоминалась с теплым чувством ожидания, надежды и радости.

— М-да, — оборвав свист, вздохнул Струнников. — Дьявольские места у вас тут.

— Плохие, по-вашему?

— Зачем же? Наоборот. Я в областном музее вычитал, что в здешних местах когда-то отдыхали чиновники почтового ведомства Москвы. Признаться, был поражен этим до невероятия. А теперь вижу: у тех московских чиновников губа была не дура. Река, место сухое, высокое, сосновый бор, грибы, ягоды, озон.

— Это ерунда, — заметил Мостовой.

— Как изволите понимать вас, молодой человек?

— Здешние места не чиновники прославили, а хлеборобы. Дядловская рожь на Ирбитской ярмарке наравне с пшеницей ценилась. Нашу рожь, товарищ Струнников, за золото покупала вся Европа.

— Справедливо. И об этом что-то сказано в музее. Припоминаю. Вы давно здесь работаете?

Мостовой сел вполуоборот к Струнникову:

— Да я почти здешний.

— И как?

— Да так.

— Что нынче думаете собрать на своих знаменитых землях?

— Кто ж его знает. Но небогато. Центнеров шесть — от силы.

— Но-о. — Струнников в изумлении округлил свой мягкий рот. — Вы, надеюсь, пошутили. Председатель мне говорил, что пшеница самое малое отойдет по четырнадцать центнеров.

— Посмотрите сами. Сейчас еще трудно сказать, что будет, но…

— Но?

— Но прикинуть можно.

— Верно, верно.

— Верно, да не совсем. У нас мужики по этому поводу так говорят: верь мерину вовеки, а хлебушку — в сусеке.

— Уж вот не ожидал услышать такую чушь от агронома.

— За что купил, за то продаю.

— Старьем торгуете, молодой человек. Старьем. Глядите-ка!

Мостовой вскинул голову по направлению руки Струнникова и увидел высоко над полем в остром размахе легких упругих крыльев кобчика. Хищник стремительно нес свое невесомое выточенное тело наискось к земле, а перед ним, отчаянно работая крылышками, летели две коноплянки. Они, как связанные, крыло к крылу, метались то вправо, то влево, то вверх, то вниз, однако тянули к березовому лесочку, надеясь укрыться в его ветвях. Разгадав их нехитрый маневр, кобчик качнулся в сторону, и птички с диким писком шарахнули вдоль опушки. Вдруг одна коноплянка, видимо, потеряв надежду спастись в лесу, сложила крылышки и камнем устремилась вниз, а высота была порядочная. Кобчик только этого и ждал. Он нырнул следом и через мгновение ока, закогтив жертву, взмыл вверх и растаял в небесной синеве. Недалеко от дороги, на куст черемухи, медленно раскачиваясь, опустилось серое перышко, оброненное коноплянкой.

— Какой произвол! — воскликнул слабым надломленным голосом Струнников. — Какой произвол! И видишь, а помочь не можешь.

Потом после долгого молчания спросил:

— Мы куда едем сейчас, товарищ агроном?

— Уже приехали. Место как называется? Елани за Убродной падью. Что, по-вашему, здесь посеяно?

— По-моему, паровое поле.

— Ошиблись. Пшеница посеяна.

— Было бы ударено, когда-нибудь вспухнет, — обнадежил Струнников Мостового и, едва не опрокинув ходок, спустился на землю. — Выше голову, товарищ агроном. Больше веры.