В вечном долгу

— Я утром отвезу тебя. В Окладин же мне. Соберись.

Домна Никитична всхлипывала и сморкалась за перегородкой на кухне, и Лука Дмитриевич поспешил убраться из дому. А по дороге в контору терзался раскаянием: «Как-то у меня коряво выходит все. Неуж по-другому нельзя было все это обговорить? Так, мол, и так, Серега… Хм».

Утром он увез сына на станцию и проводил его с проходящим поездом. Сергей опять с трудом рвал от сердца спокойную, сытую жизнь дома, Клаву, без которой не мыслилась жизнь дальше, и потому с отцом попрощался сухо, невесело.

В подавленном состоянии остался и сам Лука Дмитриевич. Ведь как он радовался приезду Сергея! Хотел поговорить с ним душа в душу, посоветоваться, а разговору, по существу, никакого не вышло. «Клавка ему в голову влезла опять, — с обидой и ревностью замечал он. — До отцовских забот ему! А ради кого мучаюсь? С людьми живу, как цепной кобель. Вот и для сына не нашлось теплого словечка. И что это, Лука, происходит с тобой? Сильно ты походишь на траву волчец. Видел, как на опустевшем лугу одиноко и бесприютно качает ее ветер? Конечно, видел. И косарь и скотина сторонкой обходят злое, колючее растение. Волчец. Хм».

XXVI

Как-то в середине июня, возвращаясь домой из Окладина, Лузанов привез с собой мужчину-здоровяка, с круглыми плечами и розовыми щеками. Это прибыл в колхоз «Яровой колос» инспектор по определению урожайности Павел Никонович Струнников.

Остановились у правления колхоза, и Лука Дмитриевич, увидев в окне Тяпочкина, махнул ему рукой. Тот мигом скатился по лестнице вниз и, запыхавшись, подбежал к председательскому коробку.

— Слушаю, Лука Дмитрич.

— К нам вот из района товарищ Балалайкин…

— Струнников, — слабым, совсем не своим голосом обиженно поправил мужчина-здоровяк.

— Хм. Надо куда-то устроить товарища Струнникова на ночлег. Может, к Пластуновым?

— А почему же нет? — согласился бухгалтер. — У них чисто, ребятишек нету, спокойно. За милую душу.

— В таком разе до свидания, товарищ Струнников. Да, Тяпочкин, накажи Мостовому, чтоб с утра был в конторе. Мостовой — это наш агроном, — пояснил Лузанов гостю.

— Да, да. Вся моя работа только с агрономом, — опять чужим голосом подхватил Струнников и, выкинув тяжелую ногу из коробка, начал вылезать.

Инспектор, как и все люди большой полноты, шел, широко расставляя ноги, выпятив вперед живот и грудь. Рядом, будто подросток, трусил Карп Павлович и, не умея не разговаривать с людьми, лип к гостю:

— У вас, товарищ Струнников, что-то случилось? Вы тяжело вздыхаете.

— У всех случилось. Не у одного меня. У нас какой месяц идет? Вот видите — июнь. Хлеба пошли в трубку. А дождя все нет и нет.

— Вы, надо понимать, очень переживаете.

— Все переживаем, молодой человек. Нам дорого каждое зернышко. Потому что хлеб — наша сила и жизнь. А вот вы, я не конкретно о вас, — вы, люди деревни, — не всегда умеете дорожить зернышком. Я лично великолепно понимаю вашу психологию. Вы как рассуждаете? Просто. Нынче неурожай — следовательно, на будущий год обязательно привалит изобилие. И, по-вашему, выходит, вроде баланс, равновесие. Но какое равновесие? Мнимое, молодой человек. Ложное, то есть. Каждый год должны быть высокие урожаи. Понятно?

— Очень даже.

— Затем мы к вам и ездим, чтобы объективно, на основе агрономической науки и практики определить урожайность, вернее, уровень урожайности, разумеется, высокий уровень, и призвать вас к борьбе за этот уровень.

— Так, как вы говорите, можно большие урожаи собирать, — заметил Тяпочкин с неопределенной ужимочкой на остроносом лице. — Вообще-то мы тоже любим высокие намолоты.

Струнников сверху вниз посмотрел своими большими медлительными глазами на спутника и ничего не ответил на его замечание: придурковатый, видать, мужичишка.

Сдав с рук на руки инспектора Струнникова Елене Пластуновой, Тяпочкин пошел обратно, возмущенно отплевываясь:

— Тьфу. Даже и в ум не придет, с какого боку тебя пощекотят. Ты скажи на милость, определитель урожайности объявился! Тьфу! На основе науки…

Был вечер. В теплом воздухе пахло парным молоком и свежей подсыхающей травой, набросанной кое-где на крыши сараев. Возле пожарницы, на бревнах, сидели мужики, жгли табак и толковали об урожае, погоде, машинах, о войне в Корее. Подошел Тяпочкин.

— Ты, Карп Павлович, какого-то важного гостя сопровождал?

— Брательник.

— Твой, что ли?

— А то.

— Он сильно даже на тебя пошибает. Я так и подумал, сродни.

— Брательник по матери, Карп Павлович?

— По девятому пряслу в огороде.

— Кроме шуток, Карп Павлович?

— Товарищ из района. Приехал определять урожай.

— Как определять урожай?

— Да так. Обойдет, скажем, наши поля, а может, и не будет обходить, и определит: дорогие дядловцы, поработали вы здорово и нынче снимете стопудовый урожай. В районе эту цифирку перемножат на количество посевов, и получится для нас план хлебосдачи.

— Выходит, по пословице: курочка в гнезде…

— Была бы курочка.

Как и велел председатель, Карп Павлович по пути завернул во двор Глебовны, чтобы увидеть Алексея. Двери сенок были плотно закрыты, и в пробое торчала щепа.

— Поцелуй пробой да иди домой, — усмехнулся Тяпочкин и заглянул в огород. Глебовна с лейкой в руках ходила между грядами, а Алексей, голый по пояс, нес в руках с Кулима две бадьи воды.

— С успехом, соседи.

— Спасибо, Карп Павлович.

— Гость к тебе приехал, Алексей Анисимович. Инспектор по урожайности. Лузанов велел, чтобы ты с утра был в конторе. Видимо, по полям поедете.

— Ах ты, окаянный народец. И что вы делаете только, Карп Павлович, с моим парнем? Затаскали вы его, задергали. Насилушку я его уломала сходить завтра в лес, порубить дровец — а тебя лешак опять выкинул поперек дороги. А там, гляди, пойдет сенокос, уборочная — и остались мы без дров. И что мне делать, Карп Павлович, хоть бы ты надоумил. Живет в моем доме мужик, а дом без мужика.