Валдаевы

Вошедшие сняли шапки, поклонились и перекрестились на образа. Евграф сразу догадался, что парни — из деревни. Но кто такие? Зачем сюда?..

— Не узнаешь нас, Евграф?

— Да вроде…

«Ба! — да ведь это аловские мужики, не иначе! Средний, кажется, Гурька Валдаев… Точно — он!..»

— Гурьян? Десять лет не видел тебя, а признал! Валдаевская порода. А вас, любезные сельчане, тьфу ты, грех какой, никак не вспомню…

— Вай, меня, дядь Граша, как не помнишь? — оскалил зубы Афанасий. — Я в ваш сад за яблоками лазил, а ты меня за это крапивой…

— Афонька? Нельгин? Вот пострел! А чей же третий?

— Самый длинный у нас в селе кто?

— Якшамкин? Меньшой, что ли?

— Аристарх.

— Ну вот и слава богу — всех узнал. А тебя кто так разукрасил? — Евграф повернулся к Еленке. Ее лицо было усыпано ссадинами. — Кто тебя так?

— Меня тетька била… На базаре. Вишь, дядь Играф, кого я тебе привела?

— Спасибо ей, а то бы тебя не нашли. — Гурьян кивнул на девочку. — Мамка у ней померла. Вчера схоронили. У ней дома два дня жили… По тебя речь зашла, а она, оказывается, знает, где ты живешь. Ну, мы сразу — к тебе.

— Мы, дядь Граша, все время про тебя вспоминали. Думали, поможешь нам, — сказал Афоня.

— Сначала выпить полагается, — заговорил Аристарх, — а там и покалякаем.

Он достал из кармана штоф, ударом ладони об донышко распечатал его и поставил на стол. Хозяйка пошла подать закусить. Гурьян начал рассказывать про то, как на базаре они отбили у торговки Еленку, про похороны ее матери, — теперь вот девочка осталась сироткой, негде голову приклонить…

Калерия, накрывая на стол, искоса поглядывала на Еленку, — та пристроилась у окна, и по выражению ее лица было видно, что она не слушает, о чем говорят взрослые, — ушла в себя, в свое горе.

И, перехватив жалостливый взгляд жены, Евграф кивнул на девочку:

— А что, возьмем в приемыши? — В голосе его не было настойчивости — лишь жалость и участие.

— А почему бы не взять? — Калерия пристально посмотрела на сироту. — Прокормимся как-нибудь… Куда же ей теперь? Пусть тут будет…

— Ну и быть по сему, — заключил Евграф. — Давайте-ка выпьем, гости дорогие.

Когда языки развязались, мужики заговорили о деле — приехали на заработки, весь день шлялись по городу, но никто не нанимает, а они согласны на любую работу. Евграф сказал, что насчет работы в городе трудно, но можно сходить к купцу Осокину — тот, поговаривают, собирается новый особняк ставить, может, ему нужны плотники.

Афанасий вскочил и хлопнул себя ладонью по лбу.

— Вай, совсем забыл!.. — Он полез в карман. — Велено тебе передать… Барякин, мельник наш, велел тебе деньги… вот, двадцать восемь рублей… Говорит, должен я давно Чувырину… Спасибо ему скажи.

— И ему спасибо! — обрадованно ответил Евграф. — Я и думать о них забыл!

У хозяйки от такой неожиданности выпала чашка из рук. Двадцать восемь рублей! Да ведь это как манна небесная!..

Поговорив еще немного об аловских новостях, гости ушли проситься на работу к купцу Осокину. И когда смолкли за дверью шаги, Калерия взяла со стола деньги и протянула мужу:

— Слава тебе, господи! — Она перекрестилась в передний угол. — Ступай выкупи вещи, положи в сундук. И у меня на сердце покоя не будет, пока не выкупишь…

— Ну, вот… Пойду у черта душу выкуплю.

Повеселевший Евграф начал собираться.

Когда он ушел, ребятишки забрались на печку, о чем-то недолго пошушукались и заснули. Калерия догладила белье, прибралась в доме и тоже легла прикорнуть. Проснулась от резкого стука в окно. Она не сразу сообразила, в чем дело, но почувствовала что-то неладное и торопливо подбежала к двери.

— Кто там?

— Спятила ты, что ли? Открывай! Все кулаки отбил, стучавши.

— Приустала за день…

— Беда стряслась… — Евграф снял шубу. — Выкупил я тряпки те, в подвал захожу, чтобы честь по чести… Глядь, замков на сундуках нет! Один открыл — пустой, второй, третий — пустые! Куда ни гляну — пусто, пусто, пусто. — Он поколотил себя по голове. — Ни одной тряпки… Куда? Куда все подевалось? В сундуках-то всякого добрища — тыщ на три, не меньше, было…

— Батюшки, куда ж подевалось? К отцу Лаврентию беги…

— Был у него… Да толку что? Не знаю, говорит, про это ничего. Ты, говорит, хранитель, так тебе и отвечать.

— Так ведь сам он велел тебе дьячку ключи отдать.

— Говорил я ему… Он свое твердит, мол, знать ничего не знаю, иди, говорит, проспись…

— В полицию надо!

— Завтра же в каталажку посадят.

— Так что же делать?.

От Евграфа пахло водкой, — возвращаясь из церкви, завернул он в кабак да и выпил с горя. И теперь, разомлев в жарко натопленной сторожке, пьяно облокотился на стол и бормотал:

— Да как же это, а? Ка-ак?

— Горе такое, а ты глаза водкой налил.

— Ка-ак?

— Спать ложись.

Калерия вдруг подумала, что, может быть, все не так, как говорит муж; может, никто ничего из сундуков не брал, а просто ему причудилось, будто они пустые…

— Э-хе-хе!.. Дурак дураком ты, Яграф Чувырин, — сам с собой заговорил супруг. — Слушай. — Он повернулся к жене. — Как меня посадят, в Алово поезжай. Примут… А ведь все ты… Ты сказала: иди исповедуйся… Исповедовался! А теперь найди-ка концы!.. Э-хе-хе.

— Вай, беда-то какая!

— Сами ее накликали…

6

Вот и пришли они, черные дни, — нежданно-негаданно. Исстрадалась, истерзалась, извелась Калерия: во всем винила себя — зачем, глупая, послала мужа на исповедь…

— Себя не вини, — успокаивал Евграф, но в груди у него тоже бился страх перед неизвестностью. — Я — шапка в доме. По своей глупости страдаю…

Был уверен Евграф, что винить надо дьячка — ведь ключи у него были… Но как докажешь? Все скажут, что это он, Евграф, опорожнил сундуки. Ведь сам же признался на исповеди, что однажды взял вещи купца Наумова. Единожды взял и во второй раз мог взять… Так подумают. А дьячок — что? Соборное начальство ему доверяет. Надо было сразу, как только дьячок ключи отдал, сундуки проверить…

Утром встретил Евграф квартального надзирателя.

— А-а! Иди-ка сюда, — подозвал квартальный.

Сердце оборвалось у Евграфа — конец!..

— Дорожки вокруг собора как стеклянные. Скользкие! Пора песком посыпать, а уж сам-то ведь не догадаешься, тебя подталкивай все да увещай! — распекал его надзиратель. — Смотри у меня, сторож, доберусь я до тебя — рад не будешь!

Отвел душу и ушел, довольный произведенным на Евграфа впечатлением. А Чувырин вздохнул — бог помиловал на этот раз, пронес беду над головой. Но не миновать ее, не уйти от нее — вот-вот нагрянет она.