Валдаевы

Соловей кукушку Уговаривал, Как своей подружке Приговаривал: «Пролетим над нивой В темненький лесок, У Суры бурливой Сядем на песок. В терновом кусточке Гнездышко совьем, Выведем в лесочке Деток мы вдвоем. Тебе куковьенок Будет куковать, А мне соловьенок — Песни распевать».

Художники поднялись и зашагали со своими зонтами и этюдниками между озером и рощей. Иревлин вспомнил, что надо бы купить у кого-нибудь яичек, — нужен был желток к темпере, которую на днях наконец доставили из Алатыря.

Возвращаясь в Алово, художники встретились с Варлаамом Валдаевым.

Иревлин с любопытством смотрел на подходящего старца, патриарха одной из самых больших семей в Алове, — седьмой десяток ему, а он высок и прям, как сосна; волосы, густая борода и брови давно пожелтели от старости, а ему хоть бы что, ступает легко, косит на всех бычьими, набрякшими глазами.

Варлаам узнал иконописцев. Поздоровались. Иревлин спросил, не найдется ли у старика яичек на продажу.

— Сколько? — спросил тот.

— Да штук двадцать — тридцать.

Варлаам ответил не сразу. После короткого разговора он захотел, чтобы Иревлин, — он ему почему-то приглянулся больше, чем Шерлов, — нарисовал бога Саваофа; и если тот нарисует, он ему заплатит яичками, а яички, известно, те же деньги. И предложил за икону сто яиц.

— Ладно, — согласился Иревлин.

— Ну, что ж, по рукам. В святом деле спорить иль торговаться грешно… Работать будешь у меня, милок, в избе.

— Не прекословлю, — улыбнулся Иревлин. — Послезавтра начну.

3

Парамон с Афоней и Аристархом принесли ящики с инструментом к Алякиным и на другой день рано утром начали рубить подклеть. Часов в девять выскочила из дома старшая сноха Андрона Алякина — Марька. Бабенка она была на удивление маленькая, пухленькая, с коротенькими ручками и чем-то напоминала картошку с отростками, за что ее и прозвали Картохой.

— Завтракать велели вас звать, мужики! — выпалила она и тут же скрылась в избе.

Пятистенный дом Алякиных давно обветшал, конек его поддерживала сухая жердина. Посмотришь со стороны — будто пастух облокотился на чекмарь. Осевшая крыша напоминала серую кошку, выгнувшую спину. Под Поиндерь-горой давно лежали купленные Андроном у графа Кара сосновые бревна на новый дом, но хозяин все медлил, все прикидывал, каких размеров рубить сруб. Однако и по сей день решимости не набрался.

Только сел Андрон за стол со своими работниками да плотниками, только начали расписными ложками возить из общей плошки галушки, глядь, ввалилась в избу орава татар с пилами да топорами. Девять человек. Сложив у входа плотницкий инструмент, они не спеша помолились по-своему, по-татарски. Старший, видать, из них — высокий, сухощавый старик с жиденькой бородкой, похожей на конец чиненого карандаша, осторожно прошел к столу и поклонился:

— Здравствуйте.

Андрон удивленно взмахнул длинными бровями и сказал:

— Дружки всегда приходят в дом во время еды. Подходите, князья. Издалека ли?

— Снизу вверх… Из-под горы да к вам.

— Что скажете?

— Мы завтракать пришли.

— Ко мне? А почему я вас кормить должен?

— А как же… Мы сруб для твоей избы рубим.

Брови Андрона изумленно полезли вверх, он часто заморгал.

— Ошиблись вы, князья.

— Не ошиблись. Ты Андрон Алякин. Мы тебе сруб начали рубить.

— Велик ли?

— Пятистенный. Поперек аршин восьми, в длину — шестнадцать.

Андрон смущенно хлопнул себя по ляжкам, начал допытываться, кто их нанял?

— Бойкий мужик нанял.

— Может, Захар, старший сын мой?

— Кто ж знает, может, Захар твой.

— Сколько заплатить посулил?

— Четвертной на твоем хлебе с хлебовом.

Пытал потом Андрон своих сыновей Захара и Назара, но те начисто открестились от сговора с татарами. Снова пристал к артельщику: кто нанимал? И тот рассказал, что встретил их у Белой Часовни человек, говорит: «Айда, на работу найму!» И когда шла артель мимо алякинской избы, сказал: «Завтракать, точеные головы, сюда приходите». И тогда догадался Андрон — это Трофим Лемдяйкин их нанял. Дал себе зарок проучить Трофима, одного из самых жуликоватых мужичков в Алове.

— Гляди, как бы он тебя сам не проучил, — заметил Афоня Нельгин, когда вместе с Парамоном и Аристархом брал расчет у Андрона Алякина за сделанную работу.

Так оно и вышло.

На другой день повстречал Андрон Трофима Лемдяйкина:

— Скажи по совести, ты татар нанял сруб рубить?

— Вестимо, я. Смотрю, лес твой зря гниет, да и татар пожалел.

Вздохнул Андрон:

— Ладно, пусть рубят. Балки нет у меня для матицы. Не знаю, где взять.

— Вина полведра ставь — и найдем.

— Ради такого дела можно. Приходи в субботу.

Снарядились поехать на Суру в бор-беломожник. Приехали, и Трофим сказал:

— Руби сосну, голова точеная.

— Которую?

— Да ту, что на тебя глядит.

Ахнул Андрон от такой насмешки: ведь сосна — не балка, сосну выделывать надо, к тому же за порубку и под суд пойти можно. Снова провел его Трофим! И людям не расскажешь — стыдно.

— Убирайся с глаз моих! — крикнул он Трофиму. — Больше меня не проведешь!

— Эка напугал! В Алове дураков хоть пруд пруди. Каждого по разочку обмануть — и то на мой век хватит.

4

Сдержал художник Софрон Иревлин свое слово — пришел к Валдаевым, поздоровался с дедом Варлаамом и сказал:

— Ну, вот я к вам по уговору рисовать икону пришел, только ты скажи, какую хочешь?

— Мне Салавох нужен.

— Отлично, если не занят, посиди на лавке, расскажи что-нибудь. Я слышал, ты рассказываешь интересно, много сказок знаешь. Я рисовать буду, а ты про себя рассказывай.

— Может, позавтракаешь сперва?

— Нет, спасибо, я не голоден.

— Тебе об этом лучше знать.

Иревлин по-хозяйски устроился на скамейке возле стола, разложил краски, кисти, масло и принялся за работу. Дед степенно уселся напротив, послюнявил ладонь и пригладил виски.

— Ну, дед, рассказывай.

— А чего?

— Про себя.

— Нет, про себя говорить охоты нет.

— Тогда расскажи, откуда взялось ваше Алово.

— Про Алово? Могу рассказать… Давно это было. И вот что в ту давнюю пору приключилось… Стояла деревня на большой дороге — Рындинка. Люди в ней жили самые обыкновенные, но шла худая слава про них окрест. И вот почему. По соседству с Рындинкой было торговое село — Недоброво. По четвергам там базар был, а по весне ярмарка — вся округа съезжалась. Любили купцы Недоброво: и поторговать там можно, и погулять. А в Рындинку почти никто не заглядывал. Но не ведали гости заезжие про тамошний недобровский обычай: дома — ты хозяин, а что творится на улице, у соседей — ни слышать, ни видеть не смей. А потому не всякий приезжий купец или коробейник из Недоброва живым выбирался… Бывало, сгинет человек, ни слуху ни духу о нем, а через неделю — глядь, нашли труп возле Рындинки. Кому ответ держать? Рындинцам. Замотали их по судам да острогам, разорились они от откупов. Ну и порешили почтенные старцы: