Валдаевы
Шрифт:
«Уезжать надо на другое место».
Мирское дело — как закипело, так и приспело. Ночь для отъезда назначили, всем селом от мала до велика в дальний путь начали собираться. А легко ли бросать насиженное место? Настал день, когда надо было ехать, — началась суматоха… Загудело на кладбище, завопило — то бабы могильные кресты обнимали да причитали. Поздней ночью начали выезжать на дорогу телеги — скарб в них, детишки… В рядок построились и — н-но-о! — с рыданьем да слезами в путь потекли.
Долго ехали. Место высматривали, где бы поселиться. Доехали до дубовой рощи. Тут одна половина обоза осела, а другая
Ну и решили рындинцы возле березовой рощи поселиться. Появилась так в Алове новая улица — Березовка. По-мордовски новую селитьбу Саром прозвали. Сар — значит болото. А по-русски то место Низовкой зовут. Земля, скажу я тебе, у низовцев ох какая плохая — камень да болото. Ладу между низовцами и старожилами никогда не было, а зла хоть отбавляй…
Долго рассказывал Варлаам об истории села Алова и про сельские обычаи.
— Скажи, дед Варлаам, — прервал его художник, — давно ли ты в зеркало не смотрелся?
— Помнится, стало быть, перед венцом. А на что тебе знать?
— Нигде в избе зеркала не вижу.
— Не держу, потому как не от бога оно сущего. Разобьется — беды не минешь. Примета такая есть.
— Ну, вот тебе и Саваоф, — сказал художник, вставая. — Хорош?
— Лик-то как живой, — удивился старик. — Дай тебе бог здоровья. Марфа! — позвал он. — Дай-ка человеку сотню яиц за работу.
— Ни одного не возьму.
— Деньгами хочешь?..
— Оба мы с тобой, дед Варлаам, художники, да только я красками пишу, а ты — словами. Как же с тебя плату брать?..
— Дай-то бог… Только чудно!.. Отобедаешь хоть с нами?
— Не откажусь.
— А вон и Кондрат с Гурьяном обедать идут.
— Знаю Гурьяна, хороший парень. С Парамоном и Афоней Нельгиным дружбу водит. Я его в церкви часто вижу.
— Вай, беда мне с ним, с ослушником, — вздохнул старик. — Книжки из Зарецкого таскает. Читает молчма…
В избу вошел старший сын Варлаама — кузнец Кондрат. Подошел к ведру с водой, ополоснул лицо.
— Про Гурьяна твоего толкуем. — Варлаам повернулся к Кондрату. — Ослушником растет.
— Сам его балуешь. Пошто в город пускал? Ты лучше расскажи, батя, какую шутку он с тобой сотворил!
— Да где же он? Вроде бы сюда шел.
— Во двор завернул.
— За такие шутки, про которые толкуешь, березовой каши бы наложить ему!.. — нахмурился дед Варлаам. — Послушай, мил человек. — Он повернулся к Иревлину. — Значит, молотили мы… Гляжу, озорничает и озорничает Гуря. Ну, и вдарил я его промеж лопаток граблей. Притих внучек. А утром глаза я продрал, глядь-поглядь — нет сноповязки. А мне в поле за снопами во как надо. Все обшарил — нигде нет, гляжу, задние колеса возле кузни валяются. Куда делась? Вышел за ворота. Глядь, мой рыдван посередь улицы, на самой дороге, дышлом вверх… Значит, Гурька его со злобы на руках на дорогу вынес. В рыдване пудов сколько? Пудов десять! Ну, да я заставил его… Как снес, так и принес.
— Женился ведь он, теперь остепенится, — заступился за сына Кондрат.
— Жди-пожди! — усмехнулся дед Варлаам.
Вот-вот должна была приплыть баржа с колоколом из Нижнего Новгорода. Для того
чтобы доставить колокол с пристани к церкви, плотники во главе с Парамоном соорудили дровни, — всю работу спроворили за четыре дня. Работали на берегу Суры, на поляне, окруженной дубами и вязами.Пусто после этого стало на душе у Парамона — пришла пора покидать Алово. Но пошли по небу бесконечные тучи, заморосил ненастный дождь — льет день за днем, как сквозь большое сито. Бабы целыми днями стелют лен на лугу под Масленой горой.
От нечего делать Парамон смастерил два станка — сновальный и ткацкий. Сказал Нениле:
— Тебе. Ткать возмешься — меня вспомнишь.
— И так не забуду.
А ненастью конца не было. И Таисья, свекровь Ненилы, сказала:
— Небо, знать, лопнуло.
Парамон успел сплести из темно-желтых лык пару мордовских женских лаптей, очень красивых. Ненила в тот день пришла домой мокрая, сумрачная. Сразу же заметила обновку, висевшую на колке, и удивленно спросила:
— Кто ж такие красивые сплел?
— Понравились? — спросил польщенный Парамон.
— Очень даже!
— Тебе.
Ненила спрятала подарок на самое дно своего сундука.
— В них в гроб меня положат…
Замок одобрительно крякнул, запираясь…
По вечерам, едва отгремят ложки с плошками, младшие в семье Латкаевых — Влас и Наденька — потихоньку выскальзывают из избы, а дед Наум с бабкой Таисьей лезутна печку — сны делить. Ненила же принимается учить Парамона, как читать вышивки.
— Грамотеи буквами пишут, а мы — крестиками. А узор — целое слово. Настоящая вышивка — она будто теплыми, ласковыми словами говорит…
— Выходит, хорошая вышивальщица, как чародейка!
— Может, и так… Но ведунья добрая. Колдун ведь не любит людей, вышивальщица только добра желает…
— Эх, тебе бы грамоте научиться.
— Писать-то я умею и читаю тоже — вышивки. Только азбука у нас своя. Особая. Учись, пока не поздно. Вот уедешь, пошлю тебе свою вышивку, прочтешь мои думки. Погляди, глазок этот, например, пяти словам замена…
Гулко кашлянула на печи бабка Тася: дескать, спать мешаете. Вполголоса заговорила Ненила, объясняя вышивку.
Выгорел запас лучины, и легли они в разные постели на полу. Попытался было ночью Парамон перебраться ползком к Нениле. Но услыхала бабка Тася, гусыней прошипела с печки:
— Эй, сноха, кошечку домой впусти. Слышь, мяукает.
Расхохотался дед Наум.
А через неделю после отъезда Парамона пришла Ненила к Палаге, подружке своей, с вышивками. Взглянула Палага на Ненилин рисунок: тонкий холст обрамляли желтые березовые листья, словно прибитые к берегу голубой озерной волной, по которой плыла лебедь, распластав на воде раненое крыло, а в облаках парил вспугнутый друг лебедки…
Взглянула Палага на вышивку — сразу все поняла. Обнялись подруги и заплакали:
Поутру сказал дед Варлаам старшему сыну Тимофею:
— В контору барина Кара пойдешь, да не в усадьбу — в Зарецкое. Деньги отнесешь, за аренду земли отдашь. Задолжали мы.
— С рук на руки? — переспросил Тимофей, туговатый на ухо.
— С ног на ноги!.. В контору, говорю! Держи шесть червонцев золотом. Но ежели что с тобой приключится, знай: домой не вертайся — голову отпилю!