Vanitas

— Очнулась? — обрадовалась химера.

Люция стояла на коленях перед её братом и не могла ответить: сил даже на смущение не осталось. И если блондинка решит её сейчас выпустить, Люц просто упадёт лицом в землю, окончательно теряя человеческое достоинство.

— Не переживай, скоро станет ещё лучше, — по-своему расценила молчание лэра.

Орфей покачал головой и присел напротив Люции. Отыскал в струящемся безобразии (у которого от платья — одно название) вход и выход и нахлобучил ей на голову.

— Давай, моя хорошая. Ещё немного, — ласково приговаривал он, вдевая безвольные руки в лямки. Поправил чёрные ещё влажные локоны, нежно погладил обнажённое бедро в смелом разрезе юбки. — Напомни-ка, Сесиль, зачем мы это делаем?

— Чтоб порадовать Леона, — в голосе послышалась коварная ухмылка. — Он так расстроился из-за турнира! Так поник! Да и какой праздник без почётной гостьи?

— Издеваешься, — понимающе усмехнулся братец и принял игру: — Голая Люция порадовала бы его больше.

И придирчиво осмотрел откровенный хитон.

— Фу, какая пошлость! — гнусаво протянула химера. — Ничего-то ты не понимаешь в эстетике. Какая наука в раздетой бабе? Голая баба — подарок без обёртки: приятно, но не цепляет. Гораздо интереснее разворачивать обёртку, ведь всегда будоражит неизвестность. «Что за конфетка в этом фантике?», «Что прячут в этой пестрой коробке?», «Что подарили мне родители на этот Самайн[1]?». Да и у нас сегодня костюмированная ассамблея!

Орфей зафыркал и, когда сестрица отпустила, приобнял Люцию за плечи, запустил пальцы в мягкие кудри и втянул воздух у виска.

Сердце Люции заполошно билось от непривычной и неприличной близости красивого мужчины. Даже туман в голове отошёл на второй план, зато касания кожи к коже стали какими-то болезненно-острыми, обжигающими.

Невыносимыми.

— Она пахнет почти как Далеон, — пробормотал химер, и… горячий язык коснулся щеки, затем — лёгкий поцелуй. Какие мягкие губы.

Дыхание сперло.

— Они пользуются одними средствами, — беспечно обронила Сесиль.

«Всё, меняю мыло» — подумала Люц, невольно принюхиваясь. Но почуяла лишь густой запах сырого сада.

Лэра плеснула вина из бутылки в единственный кубок и звучно отхлебнула.

— Какая гадость! — поморщилась и ещё отпила. — А в этом что-то есть. Пикантные нотки мёда и ягод… Надо и Леона угостить нашей бурдой! Так о чём я? Ах да! Наш принц не заморачивается с банными штучками — пользует, что дают. Мне Меридия жаловалась на его «приземлённость». Когда приезжают торговцы он просто оставляет выбор за нянькой, этой… Изабель. Ну, она и берет ему то же, что и дочери. Ничего ж не смыслит — простая смертная.

«Не буду ничего менять, — раздражённо решила Люция. — У Изы отличный вкус и меня устраивает!».

Видно, и принц оценил, раз ей доверяет, а вот его придворные — зажрались.

— Если ему всё равно, — начал Орфей, поглаживая её затылок, — Меридия могла бы подарить ему что угодно.

— Она дарила, — притворно вздохнула Сесиль. — Он не пользовался и сбагривал слугам.

— Н-даа.

Подул холодный ветер, Люц покрылась колючими мурашками, вся сжалась в комок и невольно притиснулась к тёплой груди террина. Он обнял её крепче, кажется, тоже не осознанно.

— Замёрзла? — заметил Орфей. Какие у него тёплые ладони…

— Д-д-да, — простучала зубами Люц.

Сесиль зловеще оскалилась.

— Сейчас станет жарко, — и протянула кубок брату.

Он с нежной улыбкой сгрёб со спины девушки волосы и перекинул вперёд, на полуголую грудь. Взгляд задержался в ложбинке и вернулся к сапфировым испуганным очам.

— Выпей, малышка, полегчает, — приставил к губам тлетворный напиток.

Люц не хотела пить, не собиралась и под страхом пыток, и лэр напоил её силой… через поцелуй:

Орфей глотнул вина и приник к её устам.

Он целовал упоительно, раскованно и жарко и, казалось, совершенно не стеснялся своей сестры, стоящей над душой и кусающей губы, дабы сдерживать злорадную ухмылку.

Голова закружилась, веки закрылись, тело запылало от умелой ласки сильных пальцев, что сжимали талию, скользили по спине и очерчивали ореолы груди. А стыд… стыд вместе с сопротивлением куда-то испарились под напором жадных губ и верткого языка.

Мучительно. Мучительно сладко.

Сознание заволокло какой-то багровой туманной пеленой и пьяным безразличием.

Быть может, дело в вине? Да, только в вине. В терринском, зачарованном вине. Этом проклятом вине, а не в мужчине. Потому что так будет лучше. Лучше…

Он отстранился от неё и лукаво усмехнулся, видя, как заполошно вздымается её грудь под лёгкой, ненадёжной накидкой, где больше прорезей, чем ткани; как раскраснелись щёки, а синие глаза покрылись поволокой.

Люция нахмурилась, пытаясь собрать себя по кусочкам.

— На! — Сесиль сунула ей в рот пару зелёных ягод, и хитро сощурилась. — Закуси.

Фарси, едва соображая, вяло шевельнула челюстью. Ягоды лопнули, и по языку растёкся и побежал в горло их приторный, кисло-сладкий сок с привкусом счастья, дурного восторга и дикого безрассудства.

Знакомый. Ужасный. Незабываемый.

«О нет, нет!», — хотелось закричать.

Девушка согнулась, начала отплёвываться, но было поздно. Яд уже проник в неё.

Она сунула два пальца в рот и… забыла зачем. Ужас стёрла упоительная радость. Тепло разлилось по телу бодрящей волной, всё вокруг расцвело, засияло, заиграло новыми красками.

Забытые Боги, как хорошо! Так хорошо ей не было никогда. А как очаровательно всё вокруг!

Она подняла лицо и узрела в сияющем ореоле Орфея с его дивными золотистыми кудряшками и нежными чертами. Перевела взгляд на его сестру-близнеца, понимая как миру повезло, что у него аж два настоящих ангела, и вымолвила едва дыша:

— Как вы красивы!..

Сесиль совсем неизящно загоготала и чуть не опрокинулась на спину. Брови Орфея смешно полезли на середину лба. Люция сама не заметила, как губы растянулись в улыбке, а внутри начали распускаться цветы.