Vanitas

Она рассмешила Сесиль! Она такая молодец!

Химер вгляделся в её расширенные зрачки и подскочил. На высоких скулах заиграли желваки.

— Ты чем её накормила?! — он гневно схватил сестру за руку и вздёрнул на ноги. — Что за отрава?

— Ничего не отрава! — обиделась она, отпихивая брата. — Это дурман-ягода, год-ши, из которой варят Зелёное вино. Знаешь, как сложно было её украсть из мастерской!

Он запустил пятерню в кудри, силуэт мигнул, и Люции показалось — его тело — кора и по ней, как живые ползут корни с листочками и бутонами, готовыми лопнуть.

Моргнула — ничего. Стройный юноша в коротком хитоне.

— А это не опасно? — спросил он, расхаживая из стороны в сторону. — Она не умрёт? Не заболеет? Люди такие слабые…

— Ой, да ну тебя, зануда! — отмахнулась Сесиль и поправила вырез алого платья. — Ничего с ней не будет. Ягоды даже не сушёные, концентрат маленький. Да если и заболеет, что с того? Позовём целителя или этого… императорского алхимика! Нестор и мёртвого поднимет. Тем более Его Величество не даст помереть своей игрушке.

Орфей замер.

— Игрушка императора? — как-то сипло и настороженно спросил. — Это точно?

— Ну не наша же! — закатив глаза, фыркнула Сесиль и понизила голос: — Его Величество щедрый, вот и позволяет Леону да нам играть с ней, — пауза, — до поры до времени. И поговаривают, «пора и время» уже подходят.

Она многозначительно смолкла и поглядела на сидящую на коленях Люц, что с неподдельным восторгом новорождённого дитя изучала мягкую траву под ладонями и высокие стены-кусты вокруг.

Орфей тоже посмотрел на неё, задумчиво и с неожиданным сочувствием.

Вдруг взгляд его переменился, и весь он подобрался, как пёс почуявший дичь.

— Что у неё на спине?

Сесиль выгнула бровь и обошла девушку кругом. Люц завертелась, тоже пытаясь понять, что он такого там увидел.

— Шрамы, — странно хмыкнула химера и сощурилась. Золотисто-зелёные глаза её впервые не смеялись. — Откуда они у тебя, дикарка?

Две симметричные серебристые полоски на загорелых лопатках.

Люция не хотела огорчать подругу, но и солгать не могла:

— Не знаю.

— Хм-м, — протянул Орфей, — Никогда не замечал. Они словно… — и наклонился, чтоб рассмотреть поближе, потрогать. Сесиль шлёпнула его по пальцам и закрыла спину фарси волосами.

— Ничего удивительного, — обычным тоном с ноткой брезгливости выдала она. — Люди слабы и часто ранятся.

— Ты права, — выдохнул химер и, задрав голову к небу, напомнил: — Время.

[1] Праздник сбора урожая. Местный Новый год.

* * *

Они уверенно пробирались по саду-лабиринту — высокому, извилистому и жутковатому даже при свете дня, не то что ночи — и ни разу не попали в тупик.

«Всё дело в их остром слухе, — с завистью думала Люц, разглядывая подвижные спины терринов. — И в ночном зрении».

Но истинной причиной их «везения» была банальная магия Орфея. Магия дриад, которую ему и его семье когда-то пожаловал Магнус Ванитас.

Она позволяла управлять растениями, выращивать их до колоссальных размеров или губить. И с её помощью Орфей просто раздвигал перед ними стены-кусты.

Если бы Люция не витала в ядовитом дурмане год-ши, то заметила бы… и принялась завидовать по другой причине. Её-то магия беспробудно спит.

А пока… Люц мелела от ощущений.

Как остро и сочно, оказывается, пахнет ночной сад: свежестью и влажной землёй. Как невыносимо приятно ощущать шелковистость травы под голыми ступнями, ласковую игру ветра в волосах и одеждах, и бодрящую прохладу росинок на коже.

Мрр-р! До мурашек.

Как громко стрекочут кузнечики, шумят кроны, курлычут ночные птицы и шелестят в кустах мелкие звери с мерцающими во тьме глазами.

А как ярко горят светлячки! Точно крохотные зеленые фонарики. Их так много в саду и, чем ближе сердце сада-лабиринта, тем их больше. Сидят гроздями прямо на кустистых стенах, в их листочках и бутонах, и ничего не опасаются.

Они мерцают, ширятся и сжимаются, нестерпимо горят и гаснут, плывут и обретают четкость.

С ними что-то не так... Или со зрением?

От их света у Люции слезились глаза. Ещё и пол ускользал из-под ног, как палуба в шторм; высокие кусты ездили в стороны: туда-сюда, вверх-вниз. Всё кружилось и качалось, будто в бредовом сне.

Люц тошнило, но губы до сводящих скул растягивала улыбка. И фарси не могла это остановить. Да и не понимала — зачем останавливать?

Всё прекрасно! Всё очень-очень хорошо!

В теле немыслимая лёгкость, в животе приятное тепло и словно бабочки порхают. А эта лихость в душе? Это упоительное ощущение всемогущества?

Да, она может всё! Вот сейчас как прыгнет, взмахнет руками и взлетит к звёздам. Они заразы спрятались за тучами и не хотят порадовать её друзей своей холодной красотой. Равнодушные фифы!

Ну, она им задаст! Сейчас, сейчас! Только земля перестанет крениться на бок, Орфей снова поднимет её с травы, отпустит локоть…

Ан нет, не отпустит.

Люц снова потеряла равновесие и на сей раз утянула химера за собой. Они упали бутербродом, то есть

маслом

Орфеем вниз, и дружно охнули.

Он чертыхался, поднимаясь и отряхивая короткий хитон, под которым совсем ничего не было, и что-то ворчал про каких-то неуклюжих смертных, но Люц решительно не понимала его. Не вникала даже. Она залилась звонким хохотом, да так заразительно, что вскоре и лэр хохотал, и его сестрица.

Так они, взявшись за руки и хохоча как три заговорщика или дурака, вывалились в центр сада у круглого каменного фонтана, поросшего светящимся мхом, и вдохнули упоённой влагой и густым запахом цветов воздух.

В сердце лабиринта есть такая просторная, круглая площадка, выложенная камнем, в которой сходятся все извилистые тропки сада, и в которой довольно часто проводит время Двор Мечей — Люция знала, но никогда не бывала там прежде.

А теперь узрела воочию.

Она вообще боялась заходить в лабиринт. Боялась заблудиться и с тоскливой обречённостью осознать — никто не будет искать её. Никому она не нужна.