Варя

— Пошто вы осерчали вдруг?

— Потому что голова уже от тебя болит. Про змору что-нибудь выяснить удалось?

— Клянут её сильно, — Нюра покраснела вся, — а путного ничего никто не говорит.

— А про девок пропавших?

— Про них вам итак ужо известно. Змора их дурнит, а они потом кто в лес, кто в реку, а кто попросту прячется да дома сидит безвылазно. А больше ничего я не знаю, к жалости.

— Не к жалости, а к сожалению, — раздражённо поправила Варя и, взглянув на красное лицо Нюры, спросила вдруг: — А тебе правда жаль?

— Што жаль?

— Меня, например, жаль?

— Как мне не жалеть-то вас? — Нюра опустила глаза, затеребила кончик косы.

Посмотрите-ка на неё! Ну просто светлый ангел.

Варя вздохнула:

— Не спокойно на душе у меня, — честно призналась она. — Оставь меня одну, Нюра, а то, боюсь, наговорю тебе ерунды.

Нюрка головой кивнула и выбежала из мастерской с такой поспешностью, будто Варя в тигра обратилась перед прыжком на добычу.

Княжна обхватила себя руками и какое-то время так и стояла пытаясь унять тревогу. Потом её взор упал на портрет барыни с изуродованным лицом.

— А что если мне за тебя взяться?

Лев Васильевич велел, конечно, не трогать. Но она и не будет пока реставрировать, просто подготовит материалы для работы. Варя подошла к портрету и аккуратно провела пальцем по свесившемуся около носа кусочку холста. Интересно, сможет ли она подобрать точно такую же текстуру материала для вставки? Несколько разных лоскутов льна она привезла с собой.

Только вот где же они?

Не найдя ничего в мастерской, Варя вернулась в комнату и перебрала там свои вещи. И опять ничего. Но она точно брала с собой лён!

А может быть, у Нюры? В её узелке?

Быстро отыскав его, Варя без зазрения совести начала в нем рыться. Нащупала вдруг что-то твёрдое. С интересом вынула и уставилась, как школьница глупая, на очелье из бересты.

Как же знакомо оно! Где же я его видела? Нет, не на Нюре. А где тогда?

И чуть не выронила очелье из рук.

Не может быть!

У ведьмы ведь не было платка на голове, а волосы как раз очелье вверху перетягивало.

Но откуда у Нюры точно такое же?

Только задалась этим вопросом, и дверь в комнату заскрипела. Нюра, увидев, что Варя рылась в её вещах и держит в руке украшение, так и ахнула.

«Ложь до улики жива».

— Что это, Нюра? — слабым голосом прошептала Варя. — Откуда у тебя это?

— Барышня, пошто вы вещи мои...

— Ах ты! Отвечай! Откуда у тебя это?

Нюра, как рыба, какое-то время закрывала и открывала рот. А потом, вскрикнув, так и бросилась Варе в ноги:

— Простите меня, дуру! Или казните лучше! Не могу больше так! Не могу с камнем на сердце жить! Я давно признаться хотела, да смелости не знала, как найти на такое...

— Боже мой, — Варя, не в силах больше стоят, рухнула на кровать. Щеки её горели, руки дрожали, сердце обжигало грудь неистовым волнением. — Рассказывай немедленно! Всё рассказывай!

Глава 10 Колдовство.

Дни стояли жаркие, и барышне в доме совсем не сиделось.

— Нюра, передай Данилу, пусть седлает Сметанку. Хочу покататься до обеда.

— Слушаюсь, барышня!

Аня чинно вышла из господского дома. А оказавшись на улице, стремглав понеслась на задний двор. У самого входа в конюшню, резко затормозив, чуть не свалилась в лужу. Но устояла, отдышалась, пригладила волосы и оправила фартук.

Пошто только бежала сюда, как угорелая? А догадается если, что встрече с ним рада?

Аня закусила нижнюю губу и, убедившись, что никого поблизости рядом нет, подошла к корыту с водой. Заглянула в него, как в зеркало.

— Тебе ли от волнений дрожать? Хороша ведь!

Но, так и не поверив себе, кинула маленький камешек в отражение. И когда оно исказилось, вздохнула.

И чего, собственно, она перед ним так робеет? Хоть бы он был красавец, а то только на вершок её выше. Нос курносый и весь в веснушках, да ещё и пятнышко родимое на виске.

Всё же...

Аня нерешительно зашла в конюшню, в которой царил полумрак и пахло дёгтем, лошадьми, сеном и, кажется, яблоками. Конюх Данил стоял у дальнего денника и кормил с руки гнедого жеребца. Когда тот слопал угощение, парень обернулся к Ане.

— Чем могу служить, сударыня?

Аня зарделась. Отчего он решил звать её сударыней и называет ли всех подряд девиц так, ей было неведомо. Но его глубокий голос, звучащий с таким почтением, всякий раз вызывал в теле приятную дрожь.

— Я... Какой рисунок красивый давеча получился у тебя, Данил.

— Рисунок?

— Колокольный звон.

— А-а-а! Я ведь учусь тока. Благодарствую! Рад, что по нраву пришлись мои старания.

— Из тебя звонарь хороший выйдет!

— Может, и так.

— И с лошадками ты добрый всегда.

— Ага.

Аня чуть не ущипнула себя за руку.

Она что, умом тронулась?

Вместо того, чтобы приказать Сметанку готовить для Варвары Фёдоровны, расхваливает стоит Данила, как дура какая!

— Как их не любить? — продолжал он. — Они чувствуют всё не хуже людей. У каждой лошадки особый нрав. Вот, к примеру, Рыжка хорошо знает, что она прелестница! Постоянно фыркает и сладости требует. А Уголёк смирный и кроткий. Чужих совсем не жалует, боится ажно бывает.

— А што ты, может, и в людских душах разумеешь?

— И в людских разумею.

Аня чуть не спросила, что же он про неё думает. Но вовремя спохватилась: тем самым уж точно чувства свои выдаст!

— А сам каков?

— Я?

Он подошёл к Ане так близко, что она вдохнула аромат яблок, исходивший от его рубахи. От лакомства, которое Данил выпросил на кухне для своих любимцев, уже ничего не осталось, кроме сладкого запаха.

— Я как Уголёк. Ему Рыжка приглянулась, а мне самая красивая девица на дворе.