Вдова

А поезд катил все вперед, стуча колесами, вагон трясся на жестких рессорах. Слабый утренний свет пробивался в единственное оконце. Снега лежали окрест, встречные поезда с воем проносились мимо.

Все проснулись. В котле кипела коллективная похлебка — Дора уговорила сообща питаться, коммуной. «Доедем — там уж как придется, а пока вагон на всех один, пускай и котел будет общий...» У Дарьи голова мутилась — то ли от болезни, то ли от страха за Варю и сознания беспомощности. Что она могла сделать? Кажется, своей бы жизни кусок отрезала да отдала малышке.

Кашляла, задыхалась Варя, охали вокруг женщины, жалея ребенка. Дарья качала дочь на усталых руках, сухими, воспаленными глазами глядела прямо перед собой и едва слышно шептала:

— Господи, спаси! Господи, не дай погибнуть дитю невинному!

— Ты настоящую молитву прочти, Дарья, — сказал кто-то из глубины вагона.

Настоящую... Вдруг перенеслась Дарья мыслями в Леоновку, в свою избу, увидала бабку Аксинью на коленях перед иконой. «Отче наш, сущий на небеси!» — с чувством выговаривала бабка Аксинья.

— Отче наш, сущий на небеси! Да святится имя твое... — с лихорадочной горячностью зашептала Дарья. Она не помнила всей молитвы, но в те слова, что сохранились в памяти, вкладывала столько искренней мольбы, что не мог, не смел бог остаться равнодушным. — Хлеб наш насущный даждь нам днесь и прости нам долги... прости долги наши...

«При чем тут долги?» — подумала Дарья. Явно неподходящей к случаю оказалась молитва, а другой она не знала. И опять горячечным шепотом твердила свою: «Господи, не дай погибнуть моей девочке!»

Но за стуком вагонных колес не услышал бог полную отчаянья Дарьину мольбу.

***

В конце дня поезд остановился на маленькой станции Лужки. Люба отправилась искать доктора.

Через час она привела бодрую сухонькую старушку с докторским чемоданчиком в руке. Дарья подвинулась к печке, хотела развернуть Варю.

— Не надо, не надо! — остановила ее докторша. — Совсем простудишь...

Дверь вагона осталась открытой. При свете догоравшего дня крохотное личико ребенка казалось прозрачным, синие тени залегли под глазами. Докторша поставила чемоданчик, взяла завернутую Варю, поднесла к лицу. Малышка дышала с тяжелым переливчатым хрипом.

— Видимо, воспаление легких. Надо ее в больницу.

В больницу! А еще двоих куда я дену? И как же я потом одна, без знакомых людей с троими до места доеду?

Дарья не сказала этого вслух, про себя подумала. Но старушка угадала ее мысли.

— В больнице вам справку дадут, что с больным ребенком от эшелона отстали. По этой справке получите билет.

— Да у меня еще двое...

Варя сипло дышала, открывая ротик, словно рыбка, кинутая на берегу. «Что я потом Василию скажу, если девочка сгинет?» — с тоской подумала Дарья.

— Давай сойдем, мама.

Митя. Семилетний. Старший. Советует, как большой. Повзрослели они с Нюркой, посерьезнели за дорогу, от баловства ребячьего вовсе отстали.

— Ой, да что ж мне делать-то...

На одной руке Дарья держала Варю, другой Митю с Нюркой к себе прижимала.

— Надо сойти, — твердила свое докторша. — Время терять нельзя.

Дора старших ребят оттеснила от Дарьи, сказала властно:

— Ступай. Ступай с ней в больницу. И ее спасать надо, и сама без лечения пропадешь.

— Да как же...

Начала было Дарья говорить да замолчала на полуслове. Как же, хотела сказать, я на чужих людей ребят брошу? Но не повернулся язык договорить. Это уж не чужие, коли такую обузу доброй волей на себя берут.

— Иди, Даша. — Люба Астахова к Дарье подошла, близко в глаза глянула. — О детях не думай. Сбережем.

— Иди, Даша, — сказала Люба и поцеловала ее.

Тихо сказала, а ослушаться нельзя. И другие женщины в вагоне подхватили:

— Иди, Даша.

— Все будем за ребятами твоими глядеть.

— Нагонишь нас по дороге.

— Пропадет девчонка без лечения.

— Сама-то не лучше девчонки, в лице ни кровиночки...

У Дарьи подкатил ком к горлу.

— Люди добрые... Дора... Люба...

Что-то хорошее, благодарное хотела сказать Дарья своим спутницам по вагону, по жизни спутницам, и — не сказала. Сразу слов не вспомнила, а подумать паровоз не дал, загудел вдруг во всю мочь.

— Наш! Наш свистит,— всполошились женщины.

Нюрка заревела. То ли ее уговаривать, то ли с вагона прыгать. Старушка докторша соскользнула на землю. Дора ей Варю подала. И тут состав дернуло. Дарья поцеловала Нюру в мокрые щеки, Митю в спешке чмокнула в лицо. И на малом ходу прыгнула.

Поезд набирал скорость. Нюрка заревела отчаянно. У Дарьи надвое разрывалось сердце. Кто-то догадался задвинуть дверь. Стук вагонных колес заглушил Нюркин плач.

Старушка молча тронула Дарью за локоть.

— Пойдемте.

Дарья взяла у нее малютку, плотнее надвинула Варе на лицо уголок одеяла. Докторша бойко семенила валенками. Дарья, на шаг не отставая, поспешала за ней.

***

От морозного воздуха, от быстрой ходьбы у Дарьи сильно закололо в боку. Тяжелый грудной кашель сотрясал ее, но хватало дыхания, и ноги слабели, словно не было в них костей. Повалиться сейчас на снег, в мягкий холодный сугроб и заснуть вместе с Варькой, вместе с бедами своими и страхами... Но не валилась Дарья — шла, почти бежала следом за докторшей по обмерзшей снегом дороге, торопилась Варю донести скорей до больницы, оторвать от смерти, которая, казалось, настигала их сзади, невидимо протянув цепкие холодные руки.

— Ты и сама-то, голубушка, больна, — ворчливо проговорила старушка, прислушиваясь к сиплому дыханию Дарьи, и обернулась к ней. — Давай мне ребенка.

Не отдала Варю, будто чуяла, что в последний раз держит на руках живой свою малышку.

— Сюда.

Докторша тронула Дарью за локоть, указывая на одноэтажное деревянное здание с низким крылечком и с окнами, сплошь затянутыми морозными узорами. Дарья споткнулась о первую ступеньку и чуть не упала. Силы ее были на исходе.

Варя лежала на руках неподвижная, тихая, и Дарья боялась откинуть уголок одеяла, прикрывавший лицо девочки. Прежде чем сделать это, подняла Варю повыше, склонилась к ней ухом. То ли стоны, то ли хрипы доносились из свертка. Жива!

Докторша куда-то исчезла, и вскоре в приемную вошел другой доктор, толстый и коротенький, похожий на ежа.

— Возьмите ребенка. Помогите раздеться, — скомандовал он кому-то.

Дарья уже плохо соображала, слова доктора доходили до нее словно издалека, но она подчинилась им. Что-то белое надвинулось на Дарью, и Варя стала уплывать из ее рук, и она больше не пыталась удержать дочь.

Она сама чувствовала себя беспомощной, как ребенок, ей хотелось плакать, и лечь хотелось, но плакать совестно было перед чужими людьми, а лечь ей не давали. Сестра помогла Дарье раздеться, потом доктор тыкал ее холодной трубкой в спину и в грудь, больно выстукивал пальцами через ладонь.