Вечер

Париж, 1940

Нищий («В городском саду за рекой…»)

В городском саду за рекой, под каштанами, день-деньской старый нищий сидел на пне, всякий раз попадался мне. Всякий раз минувшей зимой, через сад проходя домой, десять су я совал ему в утешительную суму. Он был очень убог и тощ, — на посту и в холод и в дождь, как заморщенный серый гриб, к придорожной траве прилип. Всё о чём-то просил старик, но в его слова я не вник; что-то шамкал беззубый рот, да понять я не мог весь год. А недавно я мимо брёл, никого в саду не нашёл, — только пень торчал сиротой над примятой слегка травой. И с тех пор, уж не первый день, мне мерещится этот пень, и на сердце комом тоска. Видно — я любил старика.

Париж, 1940

Шарманка («На темный перрон полустанка…»)

Е.А. Жарновской

На темный перрон полустанка, под утро — ни свет ни заря, плетется хромая шарманка, поет, надрывается вся. Хоть голос у немощной звонок и в ней человечья душа, никто из вагона спросонок в окошко не бросит гроша. От века закон одинаков на всех перепутьях земли. И старенький вальс не доплакав, умолкнет шарманка вдали.

Париж, 1940

Певица («В четверг под моё окно…»)

И.И. Жарновскому

В четверг под моё окно приходит женщина петь. Пусть ей-то уж всё равно, да жуть на неё смотреть. Во взоре не то вопрос, не то, как ножом, печаль, и грязная прядь волос бахромкой седой — на шаль. А песню поёт она такую — хоть плачь навзрыд, всю душу мою до дна призывной тоской пронзит. Любого греха страшней, нельзя никому простить. И хочется крикнуть ей: Неправда, не может быть!

Париж, 1940

Луна («На соседнюю крышу…»)

На соседнюю крышу я смотрю из окна, ослепительно в крыше отразилась луна. Изумруды, алмазы весь усеяли скат, в изумрудах, в алмазах черепицы горят. Как безводный колодец — этот нищенский двор, днем все серо в колодце: люди, камни и сор. А сейчас! На часовню он похож, у дверей — как лампады в часовне огоньки фонарей. Ночь, угодница Бога, лунным дымом кадит, закоулок убогий жемчугами кропит, и над городом крылья простирает окрест, серебристые крылья озаренных небес.

Париж, 1940

Сказка («Умчи меня, мой демон, в ту страну…»)

П.А. Плетневу

Умчи меня, мой демон, в ту страну, где луч небес не угасает и вечную баюкает весну, где сонь — как явь, и явь подобна сну, и солнце полночи сияет. Там вольно дышит все, что никогда не смело быть в подлунном мире. Там каждый миг рождается звезда, и возвращаются назад года, и всех морей просторы шире. Там в заросли вещун-единорог, водой болотной плещут бесы, там карлики лесные с ноготок, и папоротником цветущий лог, и в башнях пленные принцессы. Там в океане ласковая мель, где разговаривают волны, и в гавани из призрачных земель с товарами приходят и досель Синдбада расписные челны. Там — родина моя, волшебный град, где мудрые владычат феи, и за семью замками сторожат сто рыцарей заговоренный клад, кольцо с мизинца Дульцинеи.

Прага, 1922

Венеция

В.В. Голубеву

I. «Ленивый плёск, серебряная тишь…»

Ленивый плёск, серебряная тишь, дома — как сны, и отражают воды повисшие над ними переходы и вырезы остроконечных ниш. И кажется, что это длится годы… Скользить луна по черепицам крыш. И где-то песнь. И водяная мышь шмыгнет в нору под мраморные своды. У пристани заветной, не спеша, в кольцо я продеваю цепь. Гондола покачиваясь дремлет. Чуть дыша прислушиваюсь: вот, как вздох Эола, прошелестит издалека виола… И в ожиданье падает душа.

II. «Всю ночь — о, бред! — в серебролунных залах…»

Всю ночь — о, бред! — в серебролунных залах Венеции я ворожу, колдун, и веют мглой отравленных лагун дворцы ее в решетчатых забралах. Всю ночь внимаю звук шагов усталых, в колодцах улиц камни — как чугун, и головы отрубленные лун всплывают вдруг внизу, в пустых каналах. Иду, шатаясь, нелюдим и дик, упорной думой растравляю рану и заклинаю бледную Диану, а по стенам, подобен великану, плащом крылатым затмевая лик, за мною следом лунный мой двойник.

Прага, 1923

Лунный водоем

I. «Огонь потух, и пусть — оставь заботу…»

Огонь потух, и пусть — оставь заботу, пусть лунные лучи из-за гардин угасят лак докучливый картин и мебели седую позолоту. Так, день за днем — о, сколько раз, без счету! — здесь у камина я сидел один и, догорая, наводил камин на одиночество мое дремоту. Донг-донг! Часы двенадцать бьют в углу. Смотрю сквозь сон на мертвую золу, сквозь сон дремучему внимаю басу… Звон, равнодушный звон к добру и злу, что шепчешь ты полуночному часу? Затих, умолк… Я вышел на террасу.

II. «Сияла ночь, тонул увядший сад…»

Сияла ночь, тонул увядший сад в мерцающих прозрачноструйных дымах, эллизиум аллей неисчислимых просвечивал сквозь кружево аркад. Я долго шел вдоль стриженых оград, тревожа сон цветов моих любимых… Вот и бассейн: на водах недвижимых застыли лебеди у балюстрад. Как в зеркале, садовая руина и буксы четко отразились в нем, шиповником заросшая куртина, скамья и статуи богинь кругом. Из пасти у чугунного дельфина струя, искрясь, бежала в водоёмы

III. «Я наклонил лицо над водоёмом…»

Я наклонил лицо над водоёмом, в мои глаза взглянула глубина прохладных вод. Огромная луна плыла внизу на небе незнакомом. О, как влекла зеркальная страна в немую глубь, к незнаемым истомам, туда, туда, где отдаваясь дрёмам, волшебствовала фея Тишина. И по тропам ее державы фейной я уходил из сумрака аллей, прислушиваясь к ней благоговейно, и все таинственней сливались с ней струи журчащие и мгла теней и блеск луны на мраморе бассейна…

Прага, 1922

Призраки («Бойся призраков — не тех, не тех…»)

З. Н. Гиппиус

Бойся призраков — не тех, не тех блудных духов преисподней, искупающих великий грех в вечности Господней. Берегись других теней, теней из страны когда-то милой, сердцу, не забывшему о ней, тени скажут: было. В час раскаянной тоски, тоски суженой тебе судьбою, двинутся туманные полки, уведут с собою. В омуты свои — назад, назад путь душе они укажут, мертвою водою окропят, саванами свяжут. Бойся памяти больной, больной грусти о давно любимом, о любви развеянной давно на могилах — дымом.