Вечный день

Зал оказался заполнен лишь наполовину, и это в самом начале семестра. Впрочем, в то время похвастаться заполненностью не мог ни один колледж, даже в Оксфорде. Большинство и вовсе закрылись — их территории реквизировали и превратили общежития в бараки, а спортивные площадки — в сельскохозяйственные угодья. Университеты пали одной из первых жертв кампании Давенпорта по принудительной рекультивации земель — меры, весьма популярной в народе. Сам он учился в Оксфорде, потому этот университет, один из немногих, и продолжал функционировать.

По окончании ужина сидевшие во главе стола перекочевали в профессорскую — самое большое помещение в лабиринте комнатушек под столовой. Здание факультета Хоппер, выглядевшее неприлично эклектичным, поскольку древний викторианский стиль в нем уживался с вульгарными пристройками середины двадцатого века, было не из богатых и располагалось неприлично далеко к северу от центра города. Эдакий несмелый новичок, мнущийся на пороге близящейся к апогею вечеринки. Но Хоппер это даже нравилось.

Стены профессорской украшали несколько картин в золоченых рамах, однако подобная роскошь лишь подчеркивала, что потолок низкий, диванные подушки — выцветшие, а двери, в прошлом, вероятно дубовые, изготовлены из дешевой сосны. Плотные шторы на окнах практически не пропускали солнечный свет, и в помещении царила вечерняя атмосфера.

Хоппер взяла бокал бесплатного вина у официанта, прислонилась к стенке и окинула взглядом небольшое сборище преподавателей и студентов. Ее друзья, наверное, уже кутят в «Белой лошади», как и обещали. Она решила, что допьет этот подарок ректора и пойдет отсюда. Может, еще фруктов перехватит.

Скука просто неимоверная. Нет, немедленно надо бежать. Хоппер развернулась было к выходу, но пока она искала, куда бы поставить бокал, толпа вдруг раздалась, и перед ней предстал недавний сосед ректора за столом.

— Мисс Хоппер, не так ли?

— Да. — Мужчина, однако, никак не отреагировал, и, дабы избежать неловкой паузы, она затараторила: — Я на втором курсе. Землеведение. Кажется, мы раньше не встречались.

Он кивнул.

— Прошу прощения… Кэролайн сказала, мне нужно самому представиться, — он махнул рукой в другой конец помещения^– , где ректор что-то вдохновенно втолковывала двум своим любимчикам, студентам-историкам. — Меня зовут Эдвард Торн. С этого года я работаю на вашей кафедре. Полагаю, буду у вас преподавать.

— Рада познакомиться, доктор Торн, — она протянула руку и тут же пожалела об этом: ну вот, выставила себя деревенщиной. Впрочем, Торн, похоже, так не считал.

— Взаимно. Пожалуйста, называйте меня Эдвард. Всякие формальности не по мне.

Хоппер временно оставила свои попытки избавиться от бокала.

— И что же привело вас в Оксфорд? — поинтересовалась она, памятуя замечание Кэт о его увольнении.

— Всего лишь каприз. Тяга к переменам. Стоит чересчур долго задержаться на одном месте — и все, застой. Так ведь со всеми.

— И вы подались в Оксфорд? Как раз здесь-то ничего не меняется. Хоть полмира сгори, а тут всё еще будут копаться в библиотеке.

Она улыбнулась. Торн тоже, и лицо его тут же преобразилось, на какое-то мгновение озарившись дружелюбием и заговорщической насмешливостью, едва ли не проказливостью.

Он кивнул.

— Что ж, пожалуй, перемены — не совсем подходящее слово. Но для меня все равно хоть какое-то разнообразие. Вам нравится здесь учиться?

— Особых восторгов не испытываю. Такое ощущение, будто многие из наших преподавателей не совсем понимают, чем тут занимаются.

Торн вскинул брови. Хоппер и сама удивилась: ничего такого говорить она вовсе не намеревалась, слова сами слетели у нее с языка.

— Хм, перспектива тревожная. Может, нам стоит обсудить все это на днях?

— Вряд ли вам удастся что-либо здесь изменить. Руководство предлагает мне забрать документы, если к концу семестра положение не улучшится.

— Поскольку теперь я ваш преподаватель, смею надеяться, я и есть тот самый человек, который сможет что-то изменить, — Торн почти сардонически улыбнулся. — А вы делились с семьей своими тревогами?

— Нет.

— У вас вообще есть семья?

— Только брат. За нами приглядывала тетка. Она умерла два года назад.

— Сожалею. Не возражаете, если я поинтересуюсь, по какой причине?

— По болезни. Не скоропостижно.

В действительности смерть тети как раз и была скоропостижной. Ее укусило какое-то насекомое, и даже когда кожа вокруг ранки почернела, она все еще улыбалась, пускай и стиснув зубы. Три дня обливалась потом в своей огромной постели, практически никак не лечась, лишь кутая свое худое тело в одеяла, и в конце концов умерла. Ее огромный дом оказался в реквизиционной зоне, и Хоппер с братом получили лишь жалкий процент от его стоимости.

— А вы жили с ней?

— Да.

На лице Торна отчетливо отображалась борьба любопытства и тактичности. Последняя в итоге взяла верх. Но Хоппер все же решила рассказать.

— Пару лет она присматривала за мной, когда я была не в школе. Отец погиб, когда мне было шестнадцать. Он занимался инфраструктурой.

— Понимаю.

Отец ее был «объединителем» — одним из государственных служащих, в задачи которых входила доставка ресурсов в отдаленные населенные пункты страны. В те годы путешествовать по глубинке было по-настоящему опасно. Но он все равно уезжал, потом возвращался, а потом уезжал снова. Пока во время одной из экспедиций на его снабженческую автоколонну — из водовозов и грузовиков с продовольствием, — сопровождавшуюся неопытными военными в качестве охраны, не напали вооруженные бандиты. Они забрали все, что смогли, в живых оставили двух человек из пятидесяти.

Торн поджал губы.

— А мать?

— Умерла за шесть лет до этого. Мне тогда было десять. — Он кивнул. Хоппер снова сочла необходимым пояснить: — Она была врачом. Работала в Европе. Так и не вернулась.

— Понимаю.

Это произошло девять лет назад, в разгар второго краха, когда массово спасалось бегством население Горячей зоны — части планеты, обращенной непосредственно к солнцу. Правительства тех стран какое-то время еще держались, выращивая сельскохозяйственные культуры в теплицах на гидропонике, активно используя внезапно ставшую избыточной солнечную энергию и ради выживания постепенно переселяясь под землю. Вот только в один прекрасный день — совсем не прекрасный, естественно, и не совсем день (все происходило в течение месяца) — под аккомпанемент бесчисленных бунтов во всем регионе прекратилась любая жизнедеятельность. От жары погибли миллионы. Выжженная территория совершенно опустела, если не принимать во внимание нескольких напрочь свихнувшихся индивидов, и поныне проживающих там в бесконечных тоннелях и выходящих на поверхность в скафандрах.

Десятки миллионов человек нескончаемым потоком устремились прочь, защищая ноги и обеспечивая себе тень всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Мать Хоппер оказывала любую посильную помощь плетущимся на север Европы колоннам — снабжала лекарствами путников, лечила добравшихся до Франции. Вот только задача была попросту невыполнимой. Даже хоронить умерших в пути не представлялось возможным. Хоппер с братом как-то раз навестили мать, когда остались без присмотра. Элен до сих пор не могла забыть тот визит.