Вьется нить
Шрифт:
Диночка, Дина…
12 декабря 1944
Дорогой Борис!
Значит, ты получил официальное извещение, что твою маму и Дину задержали в деревне. Не иначе кто-нибудь выдал. Ты в этом сомневаешься, И я бы хотела сомневаться. Ты перебираешь в памяти наших ближайших соседей, и все они кажутся тебе вне подозрений. Исключение — только Иван Зубов, он один способен на такое. Во что бы то ни стало ты хочешь дознаться, злой случай погубил Дину и маму или же их предали.
Борис, дорогой, ты был моим учеником. Ты, конечно, помнишь: стоило ученику посмотреть мне прямо в глаза, чтобы я поверила ему. Сейчас я сама себя не узнаю — будто меня
Если бы я была уверена, что здесь приложил руку Иван Зубов… Тогда, как это ни прискорбно, мне бы оставалось только вместе с тобой оплакивать Динину молодую жизнь. Конечно, предположение о Зубове напрашивается само собой. Он достаточно «зарекомендовал» себя. Но будь замешан в этом Иван Зубов, он бы сразу, по живому следу, привел полицаев также и к нам. Иначе быть не могло. Кому-кому, а ему-то отлично было известно, как тесно связаны и спаяны наши семьи. А история с Дусей.
Тебе, разумеется, было невдомек, по какой причине живет у нас падчерица Зубова? Но сам-то Зубов крепко держал в памяти тех, у кого Дуся искала защиты от его отнюдь не отеческих притязаний. Кстати, Дуся в 43-м году сбежала из дома Зубова. Куда — не знаю. Но это не имеет отношения к делу. Говорю все к тому, что, если бы Дина попала в руки к Зубову, он бы и меня и Леонида стер в порошок.
Правда, меня вызывали. Расспрашивали — представь, вполне вежливо, — не встречала ли я в последнее время кого-нибудь из соседей, живших в доме № 4. Я, естественно, прикинулась, что удивлена этим вопросом. Ведь соседи из дома 4 — евреи! Где же я могла их видеть, если их давно куда-то отправили. Тогда передо мной раскрыли карты: Дина Гурвич у них в руках, и они все равно дознаются, кто прятал ее до сих пор. Для меня же будет лучше, если я помогу им найти виновных. Меня вызывали дважды. Леонид об этом знал. Я ведь должна была его предупредить, чтобы у нас не возникло расхождений, если примутся и за него. Он и в самом деле не избежал этого. И обошлись с ним суровее, чем со мной, — задержали на целые сутки. Но потом нас обоих оставили в покое. Нет, это не Зубов. Если бы его рук дело, мне бы теперь было не до писем. Впрочем, он или не он — мы уже этого никогда не узнаем. Его нашли мертвым. Говорят, застрелил его немецкий офицер, к которому Зубов приставал, чтобы тот взял его с собой в Германию.
Я встречаюсь со своими соседями, разговариваю с ними, я знаю их десятки лет. И не могу сладить с собой, и чувствую свою вину перед ними, потому что невольно ищу в их лицах то, чего в них, вернее всего, нет. Столько лет бок о бок… Как же мне думать худое о ком-нибудь из них? Тот, кого я подозреваю, не более чем Некто. Без лица. Эта его безликость, отсутствие реальных черт сводит меня с ума.
Извини, мой дорогой, что я ни с того ни с сего разболталась о собственной персоне. Какое я имею право омрачать твою жизнь своими бессмысленными терзаниями? Тебе и так хватает. Мало ли какие горести могут одолевать старую женщину в наше нелегкое время. Я только хочу тебе сказать: ни на минуту я не теряла уверенности в том, что Дина не проронит ни словечка, таящего угрозу для ее друзей. Тебе, наверно, покажется странным, если я скажу, что натура Дины полнее всего раскрывалась передо мной в тех случаях, когда она внезапно бунтовала против меня. Не припомню, чтобы я обиделась на нее, хотя, не скрою, порой Дина причиняла мне боль. Я знала, что она бывает жестока из боязни, чтобы со мной не случилось недоброе. По годам она годилась мне в дочери, но я почитала ее как старшую. Дина не была сломлена. Может, потому и случилось несчастье, что Дина не терпела жалости к себе. Один бог знает, как я старалась щадить ее достоинство.
Смешно… Я рассказываю тебе, какой была твоя Дина. Но мне кажется, я имею на это право. С тобой-то она была в хорошие времена! Самое трудное, что ей пришлось перенести, когда
вы были вместе, это, наверно, роды. Но это ведь были муки счастья. А я ее видела.С наилучшими пожеланиями,
Е. Ч.
…Она гладила пальцами его щеки и тихо смеялась:
— Думаешь, я тебя раньше не знала? Каждый день видела, как ты проходишь мимо. А ты… Гляжу тебе в спину и колдую про себя: «Оглянись, оглянись, посмотри на меня, ну хоть разок…» А ты ноль внимания. Тебе и дела нет до деревянного крылечка, на котором я стою, тебе и дела нет до заклинаний какой-то пигалицы с ногами длинными, как у цапли…
…Не прошло и двух недель, как он вернулся с юга. Соскочил с трамвая и лицом к лицу столкнулся с Диной. Ее первым побуждением было — убежать. Но все же остановилась. Едва склонила голову на его приветствие, точно так, как совсем недавно в доме отдыха. Даже руки не протянула. Минуту они стояли молча. Растерянно смотрели друг на друга и внезапно поцеловались.
Полгорода отмерили пешком. Присядут на подвернувшуюся скамейку, чуть передохнут — и дальше, куда глаза глядят.
— Пойдем, я провожу тебя до общежития, — наконец сказала Дина.
— Ты меня? — удивился он.
— Да, я тебя.
— Хорошо, будем провожать друг друга до рассвета.
Она покосилась на него. Промолчала.
Подошли к общежитию.
— А ты где живешь? — спросил Борис. — Теперь пойдем тебя провожать.
— Ты меня, а я тебя. Я тебя, а ты меня, — пропела Дина и пальцем показала на одноэтажный деревянный дом с крылечком в двух шагах от них. — Вот оно, это крылечко… Вот здесь я стояла, а ты… Хоть бы раз голову повернул, — с детской обидой упрекнула она.
Борис крепко обнял ее. Вокруг ни души. Только он и она. А против них, точно круглое зеркало, белая луна. Лицо Дины бледно и серьезно.
— Диночка, я пойду с тобой.
— Пойдем, пойдем, — заторопилась Дина. — Так поздно, а они еще не спят. — И показала на освещенные окна: — Беспокоятся. Я живу с тетей и дядей.
Они вошли в дом, держась за руки.
— Это Борис. Борис Гурвич, — живо представила его Дина. — Дядя, тетя, познакомьтесь с Борисом. Мы любим друг друга уже тысячу лет.
И эти славные люди, что вырастили и воспитали Дину, приняли его как своего, не задали ни одного вопроса. И позже, когда Дина сказала: «Спокойной ночи!» — и отважно повела его за собой в свою комнатку в конце длинного коридора, они снова не выказали никакой тревоги, а сами, наверно, были ни живы ни мертвы — и понятия не имели, в какие руки попало их дитя.
— Оставь. На минуту. Я хочу на тебя посмотреть.
Счастливый блеск в ее глазах. И недоумение. И ожидание. Борис берет ее на руки. Ее теплое тело доверчиво прижимается к нему.
…Будильник заливался, покуда хватало сил. Они проснулись одновременно. Дина сжала его руку под одеялом. Он боялся шелохнуться. Раздался щелчок наружной двери. Хозяева дома ушли на работу.
Дина:
— Сегодня мы никуда не пойдем, ладно?
Борис:
— Никуда.
— Весь день.
— Весь день.
Она поудобней устроилась на боку, подложила обе руки под правую щеку:
— Буду так лежать и смотреть на тебя.
— А я на тебя.
— И ни о чем говорить не будем.
— Ни о чем.
Некоторое время лежали молча.
— Нет, я так не могу, — не выдержала Дина. — Лучше давай разговаривать. Скажи, Борис, как ты меня любишь. Мне хочется знать…
Борис:
— А ты как? Мне тоже хочется знать.
— Я? — Она задумалась. — Потрогай мой нос… Чувствуешь, как этот глупый нос любит тебя? Теперь пересчитай мои пальцы. И они тебя любят. Жаль, что их у меня только десять.
— Диночка.
Настенные часы в соседней комнате, будто по заказу, пробили двенадцать. Борис проснулся во второй раз. Дина караулила его сон, удобно примостясь на боку, как несколькими часами раньше. Обе руки подушечкой под щеку. Лицо обращено к несдающемуся солнцу ранней осени, которое, слепя глаза, вламывалось в стекла затворенного окна.