Вольному - воля

Высочайшее

Старушки

Та улица, в оконцах с пеной кружев,

Знакома от угла мне до угла.

Я помню, много жило там старушек,

Когда еще я маленькой была.

Цвели их лики в стираных платочках,

И вяли два сатиновых конца,

Как два последних белых лепесточка

Под желтой сердцевиною лица.

Старушки те зимою выносили

Мне яблоки, шепча: «С тобой Господь…»

И стриженый затылок мой крестили,

Сжимая с добрым семенем щепоть.

Они сердечко рыженькой девчонки

Учили милосердью и любви.

Их теплые морщинистые щеки

Так помнят губы детские мои.

Не знаю – чем мое кончалось детство…

Наверное, старушками. В тот миг

За город уплывали без оркестров

В соцветия ромашек лики их.

С тех пор лишь зацветает у дороги

Платочками старушечьими луг,

Я теплые морщинистые щеки

Губами

вспоминаю

вдруг.

Слепые дожди

Слепые нищие дожди

Бредут,

бредут по всей округе.

В зрачках затопленных ни зги

И тянут ливни к солнцу руки.

Как дети малые почти,

В своем неведенье не каясь,

Слепые слабые дожди

Идут,

на солнце натыкаясь.

И вновь, промокнув до костей,

По полю девочка босая

Поводырем слепых дождей

Идет. на пашне увязая.

Последняя поляна

Мы долго шли, протяжен был запев –

Наш путь к последней ягодной поляне.

Из-под руки, бывало, мама глянет –

Да и замрет, тропы не разглядев.

Я видела – она едва брела.

Мы вышли с нею ночью в полнолунье,

Как надлежало ей. Она колдуньей

Была и на плече несла щегла.

В своей глуши не ведали мы нив,

Но мать иною ведала казною –

Ее рука, сверкая белизною,

Вела меня, полмира отстранив.

В лесу светало. Плача и смеясь,

Губами собирала я до крошки

Комочки неба с маминой ладошки.

И ежевикой ягода звалась.

И ежечасно назывался кров

То кроной, то крапивою, то тленьем.

И возникали локти и колени

Мгновенными просветами миров.

Гордилась я, что плоть, как свет, бела

От локтя колдовского до березки,

Что я году свою по малоросски

Я называть ожиною могла.

Я все могла, но более всего

Умела я счастливо жить на свете.

Зайти с колдуньей в дебри на рассвете

И не вернуться вечером в село.

Тем более, что будет ночь тепла,

И будет жизнь во благо длинной-длинной,

Чтоб вечно, вскинув руки под калиной,

Колдунья светом солнечным цвела.

Брат

Мне десять лет. Свою судьбу

Я вижу всю, как на ладони.

До боли закусив губу,

Я молоко тащу в бидоне.

И бьется об ноги бидон,

И молоко в сапог стекает…

Как нескончаем птичий стон,

Как молчалива и дика я.

А плечи детские остры.

А исподлобья – ну и взгляд же!

Иль не такой хотел сестры

Мой вечный брат, мой вечный младший?

Друг к другу прижимаясь, мы

Сидим под шалью журавлиной.

Еще прожить нам три зимы

Под этой ягодой калиной.

Она по шали, по кайме

Такими алыми кистями.

И будут праздники в семье,

И дом наполнится гостями.

И вновь свое ружье отец

Зарядит шалою дробиной –

И стая из конца в конец

Вся разалеется калиной.

И поклоняясь, я в пляс пойду,

И разгляжу я сквозь калину,

Как спит под шалью брат в саду.

И бьется птичий стон о спину.

И проплывают облака,

И белый свет на веки льется…

Я полбидона молока

Тащу из дивного колодца.

Меня тревожит лишь одно,

Что слишком много расплескалось,

Что я опять увижу дно.

Мне донести хотя бы малость

Для вечно младшего в семье.

Когда и внуки старше станут,

Он будет ждать один во тьме

Десятилетнюю Светлану.

Он так не ждал бы даже мать.

Протянет руки и застонет.

И я судьбу свою опять

Увижу на его ладони.

День рождения брата

На фотографии пожухлой – детский взгляд.

Твой день рожденья нынче. Здравствуй брат.

Девятый год тебе. А мне – тринадцать.

И так отныне будет повторяться

Зимою каждой в декабре из года в год.

Что твоему рожденью твой уход?

Крестили нас с тобой в одной купели,

Крещеного тебя да не отпели.

Святой отец вознес ладони вверх.

Святой отец сказал: «Великий грех…»

Святой отец целуй ладони сыну –

Одной мы крови лишь наполовину.

Как знать, чей был. А мать у нас одна.

И вся седою сделалась она.

И все бы ей присесть и прислониться…