Воробьиная туча

Может, они едут в армию к князю Гэйхо, — сказала мать. — Хорошо бы! Чем больше людей будет у князя, тем меньше опасностей будет грозить нашему Синити.

И она принялась мысленно повторять мантры, обращенные к будде Амида, шевеля пальцами, как будто у нее в руках по-прежнему были ее драгоценные четки из сандалового дерева. Женщине недоставало их — но пусть уж они лучше будут там, где они сейчас. Священный талисман висел нынче на шее ее первенца, Синити. Четки непременно оборонят его от всякого зла, привлекут к нему добро и сберегут ее мальчика. Синити было всего шестнадцать, и он впервые покинул дом.

Может, и так, — согласился глава семейства. — От молодого господина большого толка в битве не будет. Но его люди на вид сильные.

А может, это какой-нибудь принц? — сказала дочь. — Он такой красивый!

Тихо! — прикрикнул на нее отец и наугад отвесил оплеуху. Попал, невзирая на темноту. Девушка ойкнула. — Кто бы он ни был, он привык брать то, что пожелает. Так что утром ты чтоб носа не высовывала из сарая, пока они не уедут!

Но четверо гостей ускакали еще до рассвета. Вернувшись в дом, крестьянин обнаружил на скромном алтаре предков аккуратно свернутый шарф из шафранового шелка. На следующей неделе он отнес шарф в Эдо и обнаружил, что тот стоит больше, чем его доля урожая за прошлый год.

Гэндзи и его люди взяли в дорогу выносливых лошадей и гнали их во весь опор. Если удастся сохранить скорость, к полудню они уже доберутся до монастыря Мусиндо. Им удалось пересечь почти всю провинцию Ёсино, ни разу не столкнувшись с войсками Гэйхо. За следующей рекой уже начинались владения друга Гэндзи, Хиромицу, князя Ямакавы. Это был еще один человек, которого Гэндзи вряд ли бы узнал. Хиромицу был его другом в том же самом смысле и по той же самой причине, по которой Гэйхо был врагом. Далекий предок Хиромицу тоже оказался под Сэкигахарой на стороне проигравших.

Свернув на последний отрезок пути, уже ведущий к самой границе, путники внезапно натолкнулись на пятерых конных самураев, возглавлявших колонну из сорока копейщиков. Этот отряд, как и те, которых видел Таро, двигался на юг.

Гэндзи придержал коня, давая солдатам время отойти к краю дороги. Хотя на одежде его не было герба и ехал он без знамени, все — одежда, породистый конь, поведение его спутников — выдавало в нем знатного господина. Обычай требовал, чтоб эти простолюдины — да и самураи, уступавшие ему знатностью, — посторонились и пропустили их..

Но они и не подумали сторониться. Их предводитель крикнул:

А ну, прочь с дороги!

Гэндзи натянул поводья, вынудив коня остановиться. Заметь он этот отряд пораньше, он велел бы своим людям спрятаться. Они переждали бы, пока солдаты пройдут, и двинулись дальше. Но теперь было поздно. Он не мог уступить дорогу столь низкородным тупицам, не нанеся ущерба своей чести. Ему оставалось лишь стоять и ждать, пока препятствие не будет устранено.

Хидё пришпорил своего коня и подъехал вплотную к вражескому предводителю.

Благородный господин, путешествующий инкогнито, оказывает вам честь своим присутствием и желает проехать! — заявил он.

Самурай расхохотался.

Благородный господин? Не вижу здесь такого! Передо мной всего лишь четверо бродяг, заляпанных грязью. Прочь с дороги! Мы выполняем приказ князя Гэйхо и имеем право пройти первыми!

Да как ты смеешь?! — вспыхнул Хидё. — Ты что, не в состоянии узнать знатного господина, когда видишь его перед собой?

Бывают господа и господа. — Фыркнув, самурай положил руку на рукоять двуствольного кремневого пистолета, торчащую у него из-за пояса. — Времена меняются. Сильный возвышается. А выродившиеся останки прошлого будут сметены прочь.

Дальнейшее произошло в мгновение ока.

Хидё не произнес больше ни единого слова. Полыхнула молния клинка и прочертила полосу от левой стороны шеи и до правой подмышки вражеского предводителя. Мгновение спустя туловище наглого самурая развалилось надвое, и во все стороны брызнула кровь.

Находившийся рядом с предводителем самурай потянулся за мечом. Но прежде, чем он успел хоть на дюйм извлечь клинок из ножен, пущенная Симодой стрела вошла ему в сердце, и он тоже рухнул на землю.

Таро тоже выхватил меч и, держа его чуть на отлете, пришпорил коня и с боевым кличем ринулся на вражеский отряд.

Один из оставшихся в живых самураев взмахнул мечом и выкрикнул:

Боевое построение! Боево!..

Он вцепился в древко стрелы, расцвевшей вдруг у него в горле, словно диковинный цветок, выронил меч и рухнул с коня.

Строй копейщиков тут же рассыпался. Солдаты побросали оружие и с перепуганными воплями ринулись наутек. Большинство припустило к лесу. Менее сообразительные развернулись и побежали вдоль дороги. Вот за ними и погнался Таро. Он проскакал прямо через них, размахивая мечом направо и налево. И там, где он промчался, грязь превратилась в кровавое месиво.

Еще один самурай попытался скрыться и получил стрелу в спину.

Хидё проломил слабую защиту последнего всадника и располосовал ему яремную вену.

Таро развернулся и поскакал обратно. Последний солдат вскинул руки, словно пытаясь защититься от смерти, — и с криком рухнул на землю.

Гэндзи вздохнул. Все было закончено. Он двинул коня вперед, стараясь не наступать на валяющиеся на дороге тела. Столько жизней загублено впустую! И из-за чего? Из-за нарушения этикета? Из-за узкой дороги? Из-за случайностей истории? Даже без подтверждения пророческих видений Гэндзи был твердо уверен: в грядущем мире не будет места подобному бессмысленному насилию. Не должно быть.

Симода взглянул на первого покойника и повернулся к Хидё.

Что он такого сказал, что ты зарубил его на месте?

Он сказал: «Времена меняются». И еще оскорбительно выразился насчет «останков прошлого».

Времена не меняются, — сказал Симода. — Они портятся. Чтоб низкородные вели себя так заносчиво!.. Каких-нибудь семь лет назад такого просто не могло бы произойти.

Семь лет назад в заливе Эдо объявился американский коммодор Перри со своими военными кораблями и пушками.

Мы оказали им услугу. — Таро стряхнул с клинка кусочек окровавленного хрящя. — Мы избавили их от бесполезного путешествия. Куда бы они ни шли и с кем бы ни вступили в битву, они все равно потерпели бы поражение. До чего же жалкие трусы!

Чужаки уничтожают нас без битвы, — сказал Хидё. — Уже само их существование подрывает наши обычаи.

Гэндзи всматривался в каждого убитого, мимо которого проезжал. Последний, десятый, смотрел остановившимся взглядом в ясное зимнее небо; голова его была развалена надвое. Его правое предплесье держалось лишь на каких-то осколках кости и полоске кожи. Левая рука оканчивалась у запястья. Кисть валялась рядом. Убитого даже трудно было назвать мужчиной — это был подросток, едва вышедший из детства. От силы лет шестнадцати. На шее у него висели деревянные четки. Амулет надежды. На каждой сандаловой бусине была вырезана свастика, буддийский символ бесконечности.