Воротынцевы

Письмо с начала до конца состояло не из просьб, а из приказаний, выраженный в такой резкой и строгой форме, обставленных так для него невыгодно, что не выполнить этих приказаний оказывалось невозможным. За каждым параграфом следовала угроза, начинавшаяся словами:

«А буде правнук мой, Александр Воротынцев, этой моей воли не исполнит, имеет Петр Бутягин понудить его с тому жалобой на него в суд, с предъявлением копии с сего документа за моею подписью».

Петр Бутягин должен был соблюдать интересы всех, которых Марфа Григорьевна возлюбила до конца: Федосьи Ивановны, Митеньки, Самсоныча, Марфиньки, особенно последней.

О ней в письме Марфы Григорьевны было очень много. Ей завещано было крупное состояние: капитал в сто тысяч рублей, положенный в опекунский совет со дня ее рождения, дом, купленный в Москве на ее имя, и другой дом в губернском городе, на который Александр Васильевич с тех пор, как себя помнил, привык смотреть как на свою собственность. Из своих драгоценностей Марфа Григорьевна жаловала Марфиньке такие вещи, которые ее наследнику не стыдно было бы поднести даже своей будущей жене в виде свадебного подарка. Кроме того, когда Марфинька будет выходить замуж, он должен был уступить ей деревню Дубки с пятьюстами душ да дворовых из Воротынских, кого она пожелает взять.

«И выйти ей непременно за дворянина, чтобы фамилию себе настоящую получить и крепостными владеть, — написала Марфа Григорьевна. — Буде же пойдет замуж за купца или иного какого человека подлого сословия, ничем за Дубки ее не удовлетворять. А в девицах если даст обет остаться, восемьдесят тысяч ей выдать».

— Excusez du peu! [14] — процедил сквозь зубы с гримасой молодой барин.

Его разбирала досада. Он поднялся с места и стал большими шагами прохаживаться по комнате, обдумывая положение. Он был не жаден к деньгам и скорее щедр, чем скуп, от природы, но тем не менее тороватость, с которой его прабабка награждала тех, кого возлюбила до конца, а в особенности Марфиньку, раздражала его.

14

Не угодно ли!

Исполнять все предписания покойницы он во всяком случае торопиться не станет. Довольно и того, если он немедленно раздаст суммы, завещанные старшим слугам, приживальщику и приживалке; что же касается Марфиньки, то можно и подождать. Ему не жаль было для нее ни денег, ни бриллиантов, нет, ему жаль было отказаться от мысли, что эта красавица находится в полнейшей от него зависимости.

Дорого дал бы он, чтобы завещание прабабки было написано в другой, более удобной для него форме, — по-царски наградил бы того, кто помог бы ему в этом. Само собою разумеется, он не поступился бы для этого своею дворянскою честью и не скомпрометировал бы себя скандалом, но…

Чем больше думал Воротынцев, тем назойливее всплывали в его памяти эпизоды из тех, что происходили у него на глазах в подмосковной, когда он был еще ребенком и которые он еще так недавно с отвращением отгонял от себя. Помимо воли и, конечно, бессознательно лезли ему на ум эти воспоминания. Но не станет же он поступать, как Дарька и ее приспешники, чтобы удержать за собою какие-нибудь пятьсот душ, дом и бриллианты! О, нет, ни за что не станет! Но все-таки не мешает узнать, что за человек этот Бутягин, под контроль которого покойной прабабке вздумалось поставить его.

Александр Васильевич позвонил и, усевшись на прежнее место перед бюро, приказал позвать Федосью Ивановну.

IV

Когда старуха вошла и затворила за собою дверь, барин прочел ей тот параграф завещания, который касался ее, и присовокупил к этому от себя, что деньги, завещанные ей, она может получить из конторы, когда захочет, — сегодня же будет сделано об этом распоряжение, а также насчет Самсоныча, Митеньки и Варвары Петровны. Затем, после того как растроганная старуха, которой, пока он читал, казалось, что сама барыня с нею говорит, поцеловала со слезами его руку, он, довольно небрежно и, по-видимому, не придавая особенного значения ожидаемому ответу, спросил:

— Кто этот Бутягин, про которого упоминается в бабушкином письме?

— Отпущенного на волю ездового Никанора Лексеева сын, сударь, — ответила старуха. — В большом был он доверии у покойницы барыни. Письмо-то, что вашей милости про всех про нас написано, он им писал, а не Митенька. Нарочно для этого в город за ним посылали.

«Для чего старуха говорит мне это? Спроста, без умысла? Или чтобы намекнуть мне на невозможность уклониться от исполнения завещания?» — подумал он.

Затем, пристально глянув на старуху, смиренно отошедшую к двери, и ничего, кроме тупой покорности, не прочитав на ее морщинистом, с выцветшими глазами лице, Александр Васильевич погрузился в перечитывание лежавшей перед ним бумаги, и в комнате воцарилась такая глубокая тишина, что слышен был писк мухи, попавшей в паутину в одном из углов, над высоким шкафом с планами и книгами.

День был солнечный и жаркий, но здесь окна и стеклянная дверь отворены были в тенистый сад, и было прохладно.

Это был тот самый кабинет, в котором десять лет тому назад происходила бурная сцена между правнуком и прабабкой по поводу безобразий, происходивших в подмосковной. С тех пор все здесь осталось в том же виде. В последние два с половиной года сюда входили лишь для того, чтобы проветрить покой, смести паутину да наблюсти, чтобы мыши не завелись.

Молодой барин сидел в том самом кресле и перед тем самым черным бюро с медными украшениями, в котором десять лет назад сидела прабабка его, Марфа Григорьевна, а на том месте, где он сам тогда стоял, трепеща всем телом под ее грозным взглядом, стояла теперь, сложив на груди руки и устремив на него задумчивый взгляд, Федосья Ивановна.

Облокотившись над развернутым листом толстой, шероховатой бумаги, исписанным со всех сторон убористым, четким почерком с завитушками, и с хорошо знакомой ему подписью твердыми каракулями «Марфа Григорьевна Воротынцева», Александр Васильевич, сдвинув брови и судорожно стиснув губы, нервно ерошил густые черные кудри и долго о чем-то раздумывал, так долго, что можно было подумать, что он забыл о присутствии старухи.

Но он о ней не забыл; он только колебался, с чего начать, чтобы узнать от нее то, что ему хотелось знать.

Наконец, не поднимая на нее глаз, он спросил с расстановками между каждой фразой:

— Что же эта… барышня ваша… знает, чья она дочь?

— Знает, сударь, — сдержанно ответила Федосья Ивановна…

— И про отца знает?

— Нет, сударь, про то, кто ее отец, она не знает.

— Это хорошо, что вы ей этого не сказали.

— Да мы, сударь, и про мать ей не сказали бы, она сама додумалась и пожелала на могиле ее помолиться.

Эти простые слова тронули Воротынцева. Ему вспомнилась поездка с прабабкой в Гнездо, трагическая судьба несчастной девушки, похороненной под каменным крестом, у которого Марфа Григорьевна остановилась, чтобы рассказать ему ее историю. Все это потом он забыл в вихре жизни. Раз только, встретившись в обществе с тем человеком, которого его прабабка иначе как мерзавцем не называла, вспомнил он про гнусную роль, которую этот человек сыграл в семье его дяди, Дмитрия Ратморцева, и с трудом подавил улыбку при виде почестей и уважения, воздаваемых ему.