Восстание

Стрельба справа, из-за Кувары, доносилась все отчетливее. Там в дело вступили пулеметы.

Японцы, напуганные пулеметным огнем в тылу, поспешно отходили за огороды.

Никита понял, что штыкового удара не будет. Он бежал на пределе сил, перемахнул через невысокое прясло и тут увидел бегущего огородами японца уже в знакомой рыжей шубе с собачьим воротником. Никита вскинул винтовку и выстрелил. Словно споткнувшись, японец упал, но тотчас же поднялся и, прихрамывая, побежал дальше. Никита погнался за ним, перескочил через несколько гряд, свалил ветхий плетень и уже во дворе снова увидел японца. Тот бежал по улице мимо жердевой ограды дома. Никита выстрелил еще раз и кинулся в раскрытые ворота.

Улица была пуста. Японца нигде приметно не было. Из соседнего проулка с тревожным ржанием выбежала подседланная лошадь, проскакала несколько метров вдоль заборов и вдруг, оседая на задние ноги, повалилась, приминая плетень своей отяжелевшей тушей.

Никита огляделся. Стало уже совсем темно, и над черным лесом поднялась первая яркая звезда. Винтовочные выстрелы в деревне смолкли, и только откуда-то из темной степи доносилась нечастая ружейная перестрелка. И вдруг там, в степи за Куварой, поднялись высокие огненные столбы. Красно-желтые языки пламени рвались к небу сквозь густые клубы черного дыма. Снег на крышах изб порозовел, и над степью вполнеба расплылось багряное зарево.

Никита понял, что это японцы, отступая к лесу, подожгли зароды сена, чтобы ослепить преследующих их по пятам партизан Матроса.

На улицу со стороны огородов вбегали партизаны. В красном свете зарева их лица казались опаленными нестерпимо жгучим солнцем.

Полунин в задравшейся на самый затылок папахе, в распахнутом у ворота полушубке протягивал руку к горящим зародам и что-то объяснял подбежавшим к нему командирам взводов.

По розовому снегу за деревней, на выходе в степь, зазмеилась цепочка партизан пехотной роты, высланных на соединение с отрядом Матроса.

12

В ночном селении Никита не без труда разыскал служанку попа-расстриги Анисью. На его расспросы она рассказала, как Алякринский привез Лену из Красных песков, как ночью приехали казаки, как они забрали с собой отца Николая исповедовать какого-то вахмистра и как потом на деревню прибежала хозяйская лошадь, вся взмыленная и с пустой тележкой.

И чем дальше рассказывала солдатка Анисья, тем бестолковее и сбивчивее становился ее рассказ. Может быть, она боялась, как бы ее не обвинили в том, что она не уберегла дочери партизана, может быть, старалась оправдаться, но из ее слов выходило, что Лена исчезла сама собой, «будто под землю провалилась и следа за собой не оставила…»

— Ну, а куда же она ушла? Неужели тебе ничего не сказала? — в сотый раз спрашивал Никита.

— И, милый, я и не видела, как она ушла, и до сей поры не знаю, сама ли она ушла или ее солдаты увели, — говорила Анисья. — Когда я домой прибежала, ее уже и след простыл…

— Постой, — сказал Никита. — Ты все по порядку мне расскажи. Какие солдаты? Откуда ты домой прибежала? Ничего я у тебя не пойму.

— Как есть, все по порядку, — удивившись непонятливости Никиты, сказала Анисья. — Как есть… Когда лошадь-то в мыле примчалась, я ее в ограду впустила и говорю косояровской дочке: «Ты, девка, — говорю, — здесь посиди, подожди меня, а я по деревне побегу, может, где его, старика-то, неподалеку из телеги выкинуло, может, задремал, а лошадь чего испугалась и подхватила. Людей расспрошу…» Она все в окно глядит и на меня даже не обернется. «Беги, — говорит, — беги… Поскорее беги, разузнай…» Ну, я и кинулась. Выбегаю за ворота, озираюсь кругом, а понять никак не могу — утро уже или только светать начинает, до того день смурной выпал. Народ скотину еще не выгонял, а коровы в оградах ревмя ревут, просятся… Бегу и думаю: почему это народ скотину не выгоняет или и впрямь до солнца еще далеко? Полдеревни пробежала, едва не до избы свата Пахома Федоровича, он мужик дошлый, хотела его просить помочь отца Николая разыскать, гляжу, скачут мне навстречу солдаты вершноконные, гонят коней махом, будто за кем погоней. Я к сторонке кинулась и к плетню прижалась. Мимо пролетели, а тут же следом за ними пешие идут и в барабаны колотят. Маленькие, будто подростки, азиатского племени — лица все на одно, и глаз узкий. Ну, думаю, японцы, расхвати их горой… До этого-то я их и не видывала, только слухом о них пользовалась. Обмерла, не помню, как и домой добралась…

— Ну, а девочка-то? Дочка-то Косоярова? — нетерпеливо спросил Никита.

— Пришла я домой, а ее и следа нет.

— Убежала?

— Или убежала она или солдаты ее забрали, кто его знает, как тут судить. Только больше я ее в глаза и не видала и ничего про нее не слышала.

— Куда же она убежать могла? — в раздумье сказал Никита.

— Увидала солдат и кинулась, куда глаза глядели… Может быть, на старое жительство, на Красные пески, — сказала Анисья. — Они с отцом Николаем туда сбирались мать ее разыскивать. Может, поняла, что пропал отец Николай, а тут солдаты нагрянули, ну и пустилась одна…

— Так ведь на Красных песках ничего нету, заимку Косояровых сожгли, — сказал Никита, припомнив рассказ казака о гибели Антониды Семеновны. — К кому же она там пойдет?

— А Селиваниха… Вдова Селиваниха там с сыном проживала по соседству. Как мне раньше на ум не пришло, может, и в самом деле девка к ним кинулась, чтобы о матери разузнать… Не миновать тебе к Селиванихе ехать…

От Анисьи Никита вышел с твердым намерением завтра же ехать в Красные пески.

Зароды за селом погасли, и на черном небе высыпали яркие звезды. Во всех избах загорелись веселые огоньки — село поднималось не в урочный час.

Никита прошел по улице к дому, где остановился на ночлег Гурулев. Еще во дворе, идя под окнами, он услышал гул голосов и веселые взрывы смеха — видимо, к Гурулеву собралось много народа.

Когда Никита растворил дверь в избу, на него пахнуло теплом, запахом махорки, и в тенетах густого табачного дыма он увидел партизан и крестьян Кувары, вперемежку рассевшихся вдоль стен на длинных сосновых скамьях или просто на корточках.

Все курили трубки, сидели, развалясь, расстегнув вороты рубах, хмельные от тепла и горячей пищи.

Ужин только что кончился, и две девушки — дочери хозяина избы — бесшумно и быстро сновали от стола к печи, убирая посуду.

Гурулев сидел рядом с хозяином дома, о чем-то негромко разговаривал с ним и, косматя бороду, поглядывал на девушек. Тут же, неподалеку у стены, на корточках по-казачьи сидел Фома Нехватов. Увидав входящего Никиту, он вскинул чуб к затылку и вскочил.

— Гляди, Настя, гляди! — крикнул он младшей курносенькой девушке. — Жених приехал. Бровь черная, крутая, глаз острый… Хоть картину с него малюй.

— Жених… У эдаких-то женихов дети дома в зыбках кричат, — сказала девушка и поджала губы.

— Ей-богу, жених… — сказал Фома.

— Может, и жених… У вас, люди сказывают, все женихи, все неженатые, коли полверсты за поскотину своего села отъедут… Ребячьего-то крика за поскотиной не слыхать… — Девушка фыркнула и зажала рот кулачком.

— Ладно вам… — услышал Никита низкий, едва не бас, женский голос и, оглянувшись, увидел у печи полнотелую дородную старуху. — Человек с морозу настыл, а они к нему с женитьбой, — сказала она. — Какая с морозу женитьба на уме? Ты, молодец, проходи к столу да вечерять садись. Ты их не слушай, они наговорят…

Никита сунул в угол драгунку, снял шубу и подошел к столу. Тотчас же перед ним появилась полная миска горячих щей и ломоть ржаного хлеба.

А Фома не унимался. Он, балагуря, предлагал немедленно «оженить Нестерова, чтобы не иссякало партизанское племя», и клялся Насте, что лучшего жениха нельзя сыскать не только в Забайкалье, но и по всей Сибири.

Никита старался не слушать шутки партизан и ел молча. Мысли его все еще были заняты дочерью Косоярова.

К столу подошел Гурулев и, присаживаясь с краешка на лавке, спросил: