Восстание

— Стой! Бросай оружие!

Тимофей повернулся и побежал к вагонам. Он слышал, как позади щелкнул затвор винтовки и как что-то непонятное закричали враз солдаты. Ему страшно захотелось обернуться, но он не обернулся, а, вжав голову в плечи, побежал еще быстрее.

Пока он бежал до вагонов, он все время чувствовал у себя на спине между лопаток наведенную мушку винтовки и ждал выстрела.

Потом он спрыгнул под насыпь и побежал, укрывшись за нею. Так бежал он, все с тем же ощущением наведенной в спину винтовки, до тех пор пока не увидел вдалеке всадников в черных шубах. Он знал, что это казаки, но скорее удивился встрече с ними, чем испугался их. Он просто кинулся в сторону, не поняв, а почувствовав, что пора уходить и от линии железной дороги и от поселка, что здесь на каждом шагу таится угроза; кинулся и побежал в степь мимо старых бараков, мимо вросших в землю черных домиков, по какой-то дороге, не зная, что это за дорога и куда она приведет его.

Он опомнился только далеко в степи и то лишь потому, что потерял силы и дальше бежать не мог. Он упал на снег и жадно хватал его ртом, стараясь погасить небывалую жажду, потом вытянулся и закрыл глаза.

Так пролежал он несколько минут. В белом тумане перед глазами его появлялись: то сивая лошадь, стоящая над лужей крови, то усатый вахмистр, пытающийся удержать падающую папаху, то окровавленная щека Игнатова, размотавшаяся портянка на мертвой ноге Коновалова, черные дыры в стенках вагонов порожняка и голубые рельсы на заснеженном полотне дороги.

Наконец, упершись руками в мягкий уминающийся снег, он поднялся и сел. Он был на дне неглубокой котловины с пологими скатами, закрывающими от него и степь и поселок. Рядом валялась винтовка, и шагах в пяти в стороне торчал из снега чахлый в три прута куст.

Тимофею показалось, что уже спустился вечер, хоть он твердо знал, что еще только начало дня.

Скаты котловины покрылись тем пепельным налетом, какой появляется в степи только в ранние сумерки или перед злой метелью.

Тимофей взглянул на небо. Оно было низкое и хмурое, сплошь затянутое грязными облаками.

По скатам котловины пробегал усиливающийся ветер. Прутья куста клонились и пошатывались из стороны в сторону.

Тимофей поднялся на ноги, подобрал винтовку и закопал ее в снегу под кустом. Потом он вышел на не примеченную раньше тропинку и пошел вглубь степи.

Поднявшись из котловины, он остановился и посмотрел назад.

В предметельной мгле он увидел вдалеке поселок и в стороне черное густое облачко паровозного дыма. Видимо, в Куломзино из города шел какой-то поезд.

8

Рассвет приходил медленно. Как бы торопя его, Колчак приказал поднять шторы и все время косился на мутное окно, за которым лежал темный, покрытый снегом Иртыш.

Утро вставало без солнца. Слабый свет, сочащийся с белесого неба, не мог быстро разогнать темноты. Она медленно и лениво сползала в низины, пряталась по овражкам и под берегами Иртыша.

Все казалось затянутым серым дымом: и небо, и степь, и даже лампа, горящая на письменном столе.

В камине дотлевали угли. Осыпаясь, они то вспыхивали красными огоньками, то затухали, покрываясь толстым слоем густого пепла.

Колчак сидел возле камина, вытянув ноги и глубоко уйдя в кресло. Он сидел неподвижно, с закрытыми глазами, как спящий. Только когда входил адъютант, которому было приказано каждые пятнадцать минут докладывать, как идет подавление восстания в городе, адмирал открывал глаза и, не глядя на адъютанта, спрашивал сухим резким голосом:

— Ну, что?

Адъютант докладывал и неслышно выходил из кабинета. Колчак снова закрывал глаза.

Все доклады адъютанта сводились к одному: в городе, уже объявленном на осадном положении, единственный очаг восстания у тюрьмы ликвидирован, но в Куломзине все еще идет бой и связь с фронтом попрежнему не восстановлена.

С каждым разом, докладывая адмиралу, адъютант робел все больше. Вопросы Колчака становились отрывистее, жестче и нетерпеливее. Адъютант с минуты на минуту ожидал вспышки адмиральского гнева и был несказанно обрадован, когда наконец приехал с подробным докладом сам начальник штаба генерал Лебедев. Это по крайней мере часа на два освобождало адъютанта от неприятной обязанности докладывать раздраженному Колчаку о том, о чем сам адъютант был осведомлен очень плохо и что знал только со слов других — случайных и второстепенных штабных офицеров ставки.

Повеселев, адъютант сейчас же доложил Колчаку о приезде начальника штаба и провел генерала Лебедева в адмиральский кабинет.

Шел уже двенадцатый час. В комнате было совсем светло, однако забытая настольная лампа, напоминая о проведенной бессонной ночи, продолжала гореть, не давая света.

Колчак попрежнему сидел в кресле и не поднялся даже тогда, когда Лебедев вошел в кабинет.

Входил Лебедев с видом человека, обремененного заботами, однако спокойного и в себе уверенного.

— Честь имею доложить, ваше превосходительство, дело оказалось значительно серьезнее, чем мы ожидали, — проговорил он, приблизившись к креслу Колчака и наклоном головы приветствуя адмирала. В расчете на награду он решил изобразить неудавшееся восстание куломзинских рабочих как настоящее серьезное и упорное сражение, одержать победу в котором возможно было, только имея такой талант полководца, какой имел он — генерал Лебедев. — В Куломзине сосредоточились главные силы мятежников. Их было очень много, и, вопреки ожиданиям, они имели прекрасное вооружение, включая даже пулеметы… Не доставало только артиллерии…

— Мне нужно знать, что происходит сейчас, а не то, что было, — желчно проговорил адмирал, даже не взглянув на Лебедева. — Что происходит сейчас?

Лебедев на мгновение опешил, потом кашлянул в руку, одернул китель и, деловито нахмурившись, сказал:

— В сущности, ваше превосходительство, решающее сражение уже кончено. Мятежники разбиты, и Куломзино окружено. Сейчас идет ликвидация отдельных групп, которые еще оказывают сопротивление.

— В чьих руках станция?

— В наших, ваше превосходительство.

— Значит, связь с фронтом налажена?

— Так точно, уже получена телеграмма генерала Гайды. Он просит разрешения в помощь омскому гарнизону двинуть с Урала подчиненные ему войска, — торопливо сказал Лебедев, может быть, рассчитывая сделать приятное адмиралу.

Но Колчак нахмурился.

— Что? Двинуть с фронта войска? Он с ума сошел… Сейчас же, немедленно телеграфируйте, что в Омске все спокойно, что кучка заговорщиков уничтожена верными присяге войсками…

Колчак не поднялся, а скорее вытолкнул себя из кресла, опершись побелевшими руками о подлокотники, и в приливе ненужной энергии заходил по кабинету.