Вот придет кот

Своими измышлениями морочить тебя не буду — мелковаты. Но полагаю, японец Фукуяма, хоть и умный человек, насчет «конца истории» мог слегка ошибиться. Не исключено, что балет продолжится. Закручивается лишь очередной пируэт. Тот, что начался с падения нью-йоркских «близнецов». И сдается мне, братец, что пируэт будет не из самых легких.

Жаль только, доглядеть не удастся. Это уж Даньке досматривать и его детишкам.

Ну да чего там. Быть может, когда-нибудь кто-нибудь и мне пришлет туда, где ты сейчас, что-то вроде такого же письмеца. Тогда почитаем вместе…

И вот еще что.

Говоря о том, что случилось в Нью-Йорке, да и о многом другом, я, бывает, ерничаю. К тому же далеко не обо всех деталях пишу. Ты не сердись. Это лишь потому, что не хочу вытаскивать такие детали из памяти. Не хочу я мешать треп с печальными вещами и рассказывать тебе подробно о страшных моментах. Хотя в тех же «близнецах», ты ж понимаешь, сколько людей погибло. А вся эта суетня с каким-то там Бушем или с этим козлом Хусейном — что она по сравнению с их жизнями?

Да и у нас тут много чего невеселого было. И здесь тоже хватало терактов — и в Москве, и в Беслане (это городок такой в Осетии, едва ли ты о нем слышал). И та же война в Чечне продолжалась. Теперь ее, вроде как, закончили. Почему вроде? Ну, потому, что загасили как-то, а что дальше будет, не знает никто.

Так что и здесь не только политическая трескотня шла, не только резвилась при дворе вся эта братия. Много чего грустного случилось.

Но если об этом говорить, тогда другое письмо писать надо. А мне трудно всё в кучу валить и о людях ушедших рассказывать, по которым эта «политика» сапогом прошлась.

Захочешь узнать — они сами тебе расскажут. Они ж все теперь там, у вас…

А что до письма, то еще раз повторю: всё, что пишется здесь, — не повесть, не роман, не какое-то там «эссе» (за много лет так и не смог понять, что за зверь). Нацарапал я уже таких опусов, сколько мог и как сумел. Я сейчас только с тобой разговариваю и только тебя перед собой вижу. Правда.

И теперь, когда первые три десятка страниц отбарабанил, мне, поверь, действительно все равно, кто там и чего там говорить станет, если прочтет.

Я уже вначале сказал, что врать не хочу. Ты ж не хуже меня понимаешь, что не знаю я — тебе ли пишу, себе ли, кому ли еще. Может, и в пустое пространство пишу. Кто ведает?

Существует ли там что-то, в безвременьи этом, или нет там ничего — кому известно?

А коли что и есть, то как знать — доведется ли свидеться?..

Знаешь, у меня на сей счет был интересный разговор с одним субъектом. Давно, — еще когда в Академгородок летал. Там рядом, на Алтае, есть небольшой поселочек, Верхний Уемон называется. В нем, говорят, Рерих когда-то собирался открыть филиал своего института. Того, что в Гималаях — «Урусвати». В этом алтайском поселке ребята, на Рерихе помешанные, создали в шестидесятых годах что-то вроде коммуны. Их в Городке так и называли: «рерихнутые». Но, в основном, славные были ребята, пусть и среди них всякий народ попадался — там же гора Белуха недалеко, «Беловодье», Шамбала и всё такое.

Поскольку о той коммуне много всяких небылиц рассказывали, захотелось самому глянуть. Сел на попутку, доехал, пожил несколько дней. А на обратном пути у меня этот разговор и случился.

Путь неблизкий, сидим в кузове с хмурым таким мужичком — кепка на глаза, ватник, кирзачи. Километров десять промолчали, вдруг он спрашивает:

— Ты с Уемона?

— Оттуда.

— Сам из тамошних?

— Да нет, — говорю. — Поглядеть приехал.

— Ну, и как тебе?

— Интересно. Поглядел, как живут, как про нирвану толкуют — что с кем после смерти случится, кто куда потом залетит, кому повезет, кому нет…

Он кепчонку снял и ни с того, ни с сего завелся.

— Ни хрена, — говорит, — они там не знают. Я, — говорит, — дальше всех залетел. Я смерть эту, вот как тебя, видел. Клиническая, называется. Доктора битый час откачивали, едва вытащили. У меня с тех пор полмозга не работает. [Что было заметно.] Никакой ихней нирваны нет. Брешут все.

— Да неужто?

— Нету, я тебе говорю. Не так там всё.

— А как?

И поведал он мне о своих клинических приключениях.

Этот колоритный рассказ я, естественно, целиком повторить не смогу, но если коротко, приключилось с ним вот что.

Вначале несло его по длиннющему коридору. (Об этом «коридоре» я и раньше читал, его после реанимации многие вспоминают. Врачебное объяснение точно не помню. Но, кажется, там что-то с периферийными долями мозга происходит.) Потом, когда миновал он коридор, очутился в огромном зале.

— Да не зал, не зал, понимаешь. А вроде как поле. Да и не поле — стены кругом огромадные. Во — на километрища вверх тянутся. Чтоб я сдох!..

Выглядел же «зал», по его словам, так.

— Стены высокие, конца не видать, и сплошь выложены какими-то плиточками мелкими. С ноготок, не больше. А в дальнем краю — два выхода. Один — белый, другой — черный. На входе в тот зал очередюга. Ждут, кого куда определят. Стоят, ругаются. [Настоялся, поди, в очередях.]

Вот, значит, ждут, трясутся. А кто-то там, сверху, командует: этих — сюда, в белый проход, а этих — в черную дырку. Каждому — по делам его.

«Но есть — сказал он, — и те, кто ни рыба ни мясо. Грешил немного, но и белой дырки не заслужил».

— А этих, — спрашиваю, — куда?

— Этих, — отвечает, — в плиточки тонкие превращают, и — на стенку. Чтоб вечно там, значит, висели.

Такую вот картинку обрисовал мне тот мужичок.

Может, у вас там и впрямь так?

Но ты, надеюсь, в светлый коридор попал. Ты ж правильно жил — врал мало, работал много. Не всё успел, может быть. А кто всё успевает?

Мне, естественно, тоже в светлый хотелось бы. Да, боюсь, не получится. Но и в черную дырку вроде бы есть шанс не угодить.

Так что, скорее всего, — плиточкой на стеночке…

ВЫБОР

Извини, снова отвлекся. Пора в стабильную нашу жизнь возвращаться — к тем временам, когда мы все тут потихоньку с колен поднимались.

Две тысячи первый год прошел, прошел и две тысячи второй.

Наступил две тысячи третий.

Как бы там ни бушевала «геополитика», а на одной седьмой части суши жизнь текла неспешная. И гражданам ее предстояло сделать выбор не столь геополитический. Предстояло им явиться на избирательные участки, побросать бюллетени в урны и выбрать преданных слуг народа, именуемых «депутаты Государственной Думы».