Война сердец

Единственным светлым пятном в его жизни была Эстелла. Эстелла... При мысли о ней у Данте сдавило грудь. Бедная девочка, ей будет тяжело это принять. И что её ждёт после того, как он оставит этот мир навсегда? Наверняка её выдадут замуж за какого-нибудь богача. Хорошо бы ей повезло с новым мужем.

Данте, закрыв глаза, усмехнулся про себя. Раньше он и мысли не допускал о том, что его Эсте будет с другим мужчиной, сейчас в нём ревность и не шевелится. К чему эти глупости? Он ведь не хочет, чтобы она всю жизнь лила слёзы на его могиле, носила траур или загубила свою юность и красоту в каком-нибудь монастыре. Нет, не хочет. Да, им двоим будет больно расстаться, когда они, наконец, обрели счастье, но пройдёт время, слёзы Эстеллы высохнут и она посмотрит на всё другими глазами. Снова станет улыбаться, радоваться жизни. Нет, он не хочет обрекать её на муки и мечты о том, чего уже никогда не будет. А он... он умрёт. Если правду говорит падре, что существует где-то загробная жизнь, значит, он ещё увидит свою Эсте оттуда, красивую, весёлую, с сияющими глазами. Вообще-то Данте не верил в существование бога, ада, рая и прочих глупостей, но иногда допускал: есть место, куда после смерти физической попадает душа. И ведь он маг! Интересно, волшебники умирают так же, как обычные люди? А вдруг, нет? Вдруг он и вправду попадёт в какой-то иной мир!

Скрипнул засов. Вошли два стражника — один напоминал большой шкаф на коротких ножках, второй, с длиннющей шеей, был похож на жирафа. Они приблизились к Данте и отстегнули оковы от стены. Данте не чувствовал ног, поэтому, когда тело потеряло опору, он рухнул на грязный пол. Его схватили под руки и потащили по узкому тоннелю, в конце которого виднелась кривая лесенка, уходящая отвесно вверх.

Ноги были ватные, к тому же идти Данте мешали тяжёлые цепи. Карабкаться по лестнице пришлось долго. Тюремщики грубо пихали Данте вперёд. Он про себя считал ступеньки, проделывая это при каждом спуске или подъёме сюда, дабы не сойти с ума, остаться в здравом рассудке до последнего. Он не позволит этим нелюдям себя сломать! Он не виноват, что магия его не совместима с религией. И он не виноват в том, что он колдун. Он таким родился, и он пойдёт на смерть с высоко поднятой головой. Никто не увидит страха или покорности в его глазах. Пусть они все подавятся своим ядом, твари.

В этот раз ступеней Данте насчитал пять тысяч семьдесят четыре — на три больше, чем пару дней назад. Всё время выходит по-разному. Немудрено, попробуй посчитать их в почти кромешной темноте.

Наконец, Данте втолкнули в его темницу. Он упал на кучу соломы в углу. Когда стражники закрывали дверь, к ним подошёл ещё один — безразмерно толстый, с гнилыми зубами.

— Там к этому опять падре Антонио.

— Ну чего ему всё неймётся то? — проворчал конвоир-шкаф.

— Дотошный, хочет обратить в веру поганого колдуна, — забасил толстяк.

Все трое заржали.

— Эй, ты, — окликнул Данте толстый. — К тебе падре Антонио.

Сжимая зубы, Данте выдавил:

— Пусть катится к чёрту!

— Ишь какой, всё характер кажет! Ну-ну, поглядим, чего с ним будет дальше, — в голосе новоприбывшего конвоира звучало ехидство. — Падре Антонио-то не просто так пришёл. Слышь, ты, ведьмак, святой отец говорит, казнь твоя через три дня. Он тя окрестить хочет, чтоб душенька твоя чародейская в мир иной отошла спокойной.

— Пошёл он к чёрту! — повторил Данте. — Если вы его сюда впустите, я плюну ему в его лживую физиономию, так и знайте!

— Ты чего ж помереть некрещёным хошь? — ухмыльнулся жирафоподобный тюремщик.

— Это моё дело!

— И правда, мы чего тут уговаривать его должны чё ли? Вот ещё! — хмыкнул шкаф. — Хоть крещённого, хоть некрещёного, всё равно его похоронят за кладбищем, где хоронят колдунов, еретиков да самоубийц, и то не сразу. Чай поди, падре ещё прикажет провести трупик по городу в назидание остальным.

— Это уж точно! — согласился толстяк. — Помнится, пару годков назад падре велел так сделать с этим, как его... Эскивель, Армандо Эскивель по кличке Непобедимый, который прирезал семь человек, включая свою мать и жену. Его вздёрнули на виселице, а после возили труп по улицам ещё целый день, и потом прицепили на городские ворота, чтоб все полюбовались. Падре наш знаток своего дела, что и говорить.

Тюремщики заржали в голос и все втроём ушли, оставив Данте одного.

Через три дня. Через три дня его муки закончатся. Тем лучше. Данте не испытывал ужаса или горечи, давно ожидая развязки, и удивлялся, почему они так тянут. Видимо, хотели его подольше помучить. Но он так и не попрощался с Эстеллой. Данте уже не мечтал о том, чтобы обнять её или поцеловать. Хотя бы увидеть, пусть издалека. Он унесёт её милый образ с собой, куда бы он не отправился. Конечно, это не значит, что сейчас он её забыл. Отнюдь. Жаль, у него нет бумаги и пера, он мог бы нарисовать её портрет, даже не видя девушку. Он помнит каждую её чёрточку. Когда-то он неплохо рисовал на песке и на воде. С помощью колдовства, правда, но ведь это могло бы и на бумаге получиться.

Данте ощутил как вибрирует обручальное кольцо. Сейчас оно не плакало, как вчера, но искрилось. Данте вгляделся в него.

«Эсте, Эсте, родная моя, где ты?» — мысленно вопросил он, прижимаясь к колечку щекой. Кольцо осветилось ярче.

— Эсте... Эсте... — позвал он вслух.

Из колечка вновь закапали слёзы. Ясно, она плачет. Данте поцеловал кольцо, представляя, как ласкает Эстеллу, как вытирает ей слёзы, как баюкает её и сжимает в объятиях.

— Успокойся, слышишь меня, Эсте? Не плачь, всё будет хорошо...

По губам разлилось тепло. Чувство было странное — точно девушка ответила на поцелуй. Кожу, там, где были татуировки, закололо иголочками, и Данте услышал тихий голос, голос прямо из кольца:

— Данте... Данте... вернись ко мне... я люблю тебя...

— И я люблю, — шепнул Данте.

Эстелла лежала на кровати в своей девичьей спаленке, находясь в состоянии, близком к сумасшествию. Плакала и плакала от страха, боли и тоски по Данте. В груди её будто вырос здоровенный мыльный пузырь. Он всё надувался и надувался, давил на лёгкие, после чего лопался, выливаясь в новый поток безудержных слёз. Она сейчас умрёт, просто возьмёт и умрёт, она не выдержит. Колечко больше не кровоточило, лишь чуть-чуть вибрировало, зато рука онемела, как бывает, когда сильно ударишься. Эстелла была убеждена: Данте сейчас плохо.

Так прошло много часов, пока вдруг кольцо не заискрилось, и Эстелла услышала едва различимый шёпот, будто назойливая муха жужжала ей в ушко: «Эсте... Эсте...».

— Данте, — ответила она, — ты мне нужен. Я не могу без тебя... Вернись ко мне!

«Успокойся, не плачь, Эсте... Всё будет хорошо...».

— Я люблю тебя...

— И я люблю...

Она и вправду слышит голос Данте или это признаки безумия? Но ведь кольцо волшебное! Тот маг, что обвенчал их с Данте, говорил: кольца помогут им всегда найти друг друга.

Эстелла прижалась к кольцу губами, и по телу её побежала дрожь — она точно вкусила губы Данте. Обе татуировки (на плече и на пояснице) вспыхнули, разливая тепло по венам девушки.

— Данте, Данте, — Эстелла задыхалась. Значит, он живой!

Эстелла, как наяву, ощущала присутствие Данте, его поцелуи и объятия, и прикосновения его нежных пальцев. Она впала в какое-то блаженное оцепенение, пока идиллию не разрушили крики диких носорогов в людских обличьях:

— Да я тебя убью, старая дура! — вопила Роксана где-то поблизости (вероятно, в коридоре или на лестнице).

— Это я тебя убью, маньячка! — не осталась в долгу Берта. — Запереть родную дочь в каком-то хлеву!

— Заткнись, карга! — напускную интеллигентность Роксаны как корова слизала. — Это моя дочь! Я её родила и она моя собственность, поэтому я буду делать с ней всё, что мне вздумается. Она обязана мне подчиняться!

— А я обязана упечь тебя в тюрьму! Давно надо было это сделать!

— А ну-ка прекратите! — раздался голос Арсиеро. — Уймитесь, что вы как на базаре? Давайте поговорим спокойно.