Война
Шрифт:
— Может быть, снова случится чудо? Может быть, враги вновь пройдут мимо, заплутают в горах, если читать молитвы без перерыва?
— Или если просто отправить в крепость ту девушку, ее уже кое-кто из крестьян считает посланницей Неба, — ответ прозвучал тихо и тускло, и стукнулись друг о друга фигурки на поясе, когда пальцы сбились с ритмичного движения. — Нет, это были всего лишь слова утешения; над Сосновой гроза прогремит, либо же Эн-Хо надо искать другого настоятеля — прежний перестал различать иллюзии и реальность. Но Сосновая может выстоять — вот о чем молиться можно и нужно.
**
— Ну а если понадобится срочно вас найти, госпожа?
— Кому
Как долго будет отсутствовать? Кто бы заранее знал… Праздник цветения садов точно пропустит, и, может, праздник начала лета, когда юные ее товарки впервые займут взрослое место. Это хорошие дни — и заработать можно немало, и показать себя в выгодном свете… Ей это не помешает сейчас — после Энори так и не обзавелась столь же весомым покровителем. Есть, конечно, несколько человек на особом счету, но ведь надо и большее…
Надо. Не хочется.
Отдала распоряжения старшей служанке — в отсутствие госпожи все должно идти, как заведено. А сама она для всех почитателей временно недоступна, поправляет здоровье вне городских стен. Пускай гадают, вправду ли заболела, ожидает ребенка или уединилась с каким-нибудь новым поклонником, которому не хочется ни с кем делить ее внимание.
…В широких холщовых юбке и кофте темно-синего цвета она похожа на крестьянку-вдову, уже не носящую траур, но ворота мужчинам закрывшую. Нижняя, линяло-охряная одежда довершает сходство. Довольно удобно, хоть и не под ее движения покрой, но как плохо сидит… Криво вшитый рукав, и в плечах широко.
Ну, давай еще подгони по себе наряд, и красный цвет не забудь, и украшений побольше.
Как же неистребима привычка блистать!
Придирчиво оглядела себя в зеркале. Немного жаль сейчас, что так мало пользовалась помадой, румянами, лишь слегка подводила глаза. Некоторыхкрасавиц умоешь — и совсем иное лицо. А ее очень легко узнать.
Ну, ладно, платье и ожидания тоже решают многое. И немного орехового сока — у простых женщин не бывает столь светлой, ровного тона кожи, как у ашриин. И природная красота ни при чем, все дорогие красотки Квартала немножко искусственные, лунный жемчуг и шелк…
К счастью, волосы ей срезать не пришлось — до того, как получила драгоценную бумагу, опасалась, понадобится, чтобы наверняка выдать себя за другую. Скромной одежды, иной прически, отсутствия краски будет довольно, чтобы кого угодно ввести в заблуждение. Отец-настоятель, наверное, поймет, но у нее есть приказ господина Кэраи — никто не догадается о подлоге.
Маленькое святилище недалеко от реки. Сюда чаще приходили женщины из Веселого квартала, удобно им, недалеко. И она наведывалась порой, и молодой стражник — Лиани Айта — был здесь в ту ночь, когда отправлялся на север за девушкой. Теперь и Лайэнэ покидает дом. Зажгла палочки на подставках, две загорелись сразу, две запоздали; но вот от всех потянулся тонкий дымок.
Давно уже отмечала — тут как-то по-особому пахнет, не смолистыми курениями, тяжелыми, сладковато-терпкими, как в других храмах — а цветами и домашней выпечкой. Будто в детстве на ярмарке ей купили свежую булочку с медом…
Показалось, что с постамента глянула на нее статуя — не осуждающе, скорее, с недоумением, чуть ли не с любопытством женским:
«Ты уже просила охранить одного, потом еще одного… теперь хочешь сказать слово еще за двоих?»
«Нет… надо бы, но я не решусь».
И благословения попросить не решалась. Ей не было страшно приступать к задуманному —
пока что бояться нечего, Дому Таэна прямо сейчас нет дела до городской красотки, а нечисть не придет в Храмовую Лощину. Но горько было, словно напилась зелья, известного всем женщинам в Веселом квартале. Такого, чтобы не подарить новую жизнь.Она ее и запрещает сейчас — свою.
Не боялась идти поперек другого запрета, но многое бы отдала, чтобы не делать этого. Потому что… нечестно она поступает. И с ним — с тем, кого очень хочется назвать по имени, но невозможно, и с собой. Поддержкой бы стать хотела, а не очередным человеком, которому нельзя доверять.
Прав был — ей верить нельзя.
А она… если свернет с дороги, запутается совсем. Но уже не свернет.
Вот Хранительница смотрит на Лайэнэ сквозь дым курений, ласковое лицо, мудрое. Словно и не из дерева выточена, а живая. С какими только просьбами к ней ни приходили женщины, а порой и мужчины. Тоже надо бы что-то попросить, что-то пообещать взамен… Здесь не торговый ряд, но негоже только просить, ничего не давая.
Но толку с того, что она может пообещать? Золото неумно предлагать за жизнь, отказ от чего-то, дорогого Лайэнэ — Хранительница не требует жертв. Даже песню написать и то не в воле молодой женщины, мелодия и слова приходят сами.
Почудилось, что кто-то стал рядом, и сквозь запах храмовых курений донесся горьковато терпкий аромат полыни, какой бывает на солнечном пригорке в середине лета. Вздрогнула: но нет, скорее Энори появится здесь, чем тот, чье присутствие померещилось.
…В юности многие соученицы выбирали себе идеал, на который хотели бы походить. У нее никогда не было такой путеводной звезды, только по мастерству — петь или играть как такая-то. Громких имен знала много, только смысл равняться на прославленных красотой или любовными победами? К тому же почти не было среди этих женщин счастливых.
Не воительницу же Тионэ брать за образец! Да и той, похоже, выпало не то чтобы много счастья… Хотя уважение она снискала со стороны многих. Но она убивала…
— Я совсем заблудилась, — прошептала молодая женщина, — Помоги мне разобраться, какая я все-таки.
А что делать, все равно уже решено.
**
Если бы кто еще два дня назад сказал Мухе, что он может заблудиться, имея перед носом тропу, мальчишка бы высмеял бы его так ядовито, как только сумел. Но опасны туманы в горах Юсен, а может, та нечисть, о которой упоминали спутники, зло подшутила над юным крестьянином. В тумане Муха умудрился свернуть на соседнюю тропку и не заметить, что она куда уже той, что ведет к Сосновой. Так и брел, пока не стемнело, потом запалил костерок, переночевал в самодельном шалашике, постукивая зубами от промозглой сырости. Ночью никто не тревожил. Утром туман поднялся, распался на клочки и утек вверх; но солнце пряталось за облаками, и мальчик не сразу сообразил, что идет в обратную сторону от цели пути.
Леса он не боялся, но к горам не успел привыкнуть, и, когда наконец осознал, что заблудился, находился уже далеко от Сосновой.
Шел, сам с собой рассуждая, старался не унывать. Ногою камешки подбрасывал по дороге.
Крепость стоит на склоне, она высока, и яркие флаги на стенах, значит, если подняться на одну из вершин, все это можно заметить.
Вершин поблизости было — выбирай любую, они переходили одна в другую наподобие волн: издалека вроде бы отдельно каждая, а начни подниматься по склону, и уже непонятно, где ты. Людей тут ходило немного, а дикие звери не слишком старались прокладывать ровные тропы.