Вперёд в прошлое
Шрифт:
На этом операционном столе я вдруг увидел совсем рядом жизнь и смерть, которые соединялись друг с другом этими непонятно как уцелевшими грязными лоскутиками кожи. Я почувствовал себя вовлеченным в рукопашную схватку между жизнью и смертью. И в этой схватке я мог драться только на стороне человека, который лежал на операционном столе.
Я понял, да, я понял, что любая моя ошибка, любой неосторожный шаг будут расцениваться как предательство и шпионаж в пользу смерти...
И мне вдруг на мгновение стало страшно...
Мне захотелось не принимать участия в этой
Почему я не пошел в геолого-разведочный?..
Мне очень захотелось проснуться, именно проснуться. Но я не мог проснуться, потому что я не спал. Я стонал перед операционным столом, на который пикировала смерть. И человек на столе не мог сам от нее защититься...
– Вам плохо, доктор? – будто пронзил меня голос сестры.
Это заставило меня схватить протянутые мне ножницы, и я перерезал грязные лоскутики кожи. Бой начался.
Забулькал в белой эмалированной кружке набираемый мною новокаин.
– Давление? – крикнул я.
– Почти никакого, – ответила сестра.
– Лобелин!.. Строфант!..
Булькал новокаин и со свистом выходил из шприца в размозженные мышцы... Я уже ничего не замечал. Я видел только инструменты и рану.
– Пульс? – крикнул я.
– Появился, – услышал откуда-то издалека.
Порядок! Все будет нормально...
Все будет нормально... Пульс появился... Я действовал очень быстро. Во всяком случае, мне так казалось... Скальпель выскользнул из рук. Я машинально потянулся за ним к полу...
– Куда?! – заорала сестра. Она уже протягивала мне новый.
– Давление? – бросил я.
– По-прежнему...
– Еще лобелин с кофеином!
Как трудно оттягивать мышцы!..
Сестра одной рукой стала тянуть ретрактор.
Я начал пилить. Как дико будет очнуться этому человеку в больничной палате и почувствовать пустоту там, где раньше были ноги... Я пилил... Потом у него возникнут фантомные боли... Вдруг начнут чесаться несуществующие ноги... Я кончил пилить...
– Давление?
– Пятьдесят верхнее, доктор.
– Порядок! Все будет нормально!
Я ослабил жгут. Слабыми струйками появилась кровь... Короткими очередями заговорили зажимы... Ух, как обрадуется моя мать, когда я расскажу ей про эту операцию!.. Я обязательно специально приеду из Москвы и проведаю этого человека...
– Пульс пропал, доктор. Я сделаю еще строфант... – таинственно сказала сестра.
Нет, не может быть! Как это – пропал пульс? Ведь он же появился...
Я не мог себе представить, что появившийся пульс может опять пропасть. Появится. Все будет нормально...
Я не чувствовал жары от верхней лампы, я ничего не чувствовал.
Операционная слилась в какой-то сплошной бело-желтый фон, на котором проглядывались расплывчатые белые фигуры.
– Вроде бы ничего получилась культя, – с удовлетворением отметил я, когда стал стягивать кожу швами. – Подберет протезы и будет ходить... Готов узел. Сначала на костылях, потом с палочкой... Готов узел... Только бы жена
не оказалась сволочью. Готов узел. А может, он и не женат... Готов узел... Найдется человек, который выйдет за него замуж... Одна нога готова... – Я взял палочку с йодом. – Давление? – крикнул я.– Начинай вторую, – услышал я напротив себя. – Я сам за всем прослежу.
По другую сторону стола оказался Иван Андреевич. Он, очевидно, уже закончил свою операцию... Рядом с ним стояла Лошадь и завистливыми глазами ловила каждое мое движение...
И я все повторил с самого начала.
Иван Андреевич следил за пульсом и давлением, и мне стало совсем спокойно.
Я целиком ушел в операцию, и смерть отступила куда-то далеко-далеко... Когда я дошел до швов, я даже мысленно запел. Я был просто счастлив, что сделал первую свою самостоятельную операцию.
Я был так увлечен, так уверен и так спокоен за исход, что, конечно, и не предполагал, что последние стежки, и аккуратные культи, и палочки с йодом, и стерильные повязки уже совсем были не нужны человеку, лежавшему на столе...
– Все, – сказал Иван Андреевич и сдвинул свою шапочку с затылка на брови.
– Как это «все»? – каким-то чужим голосом переспросил я.
– Все, – повторил он. – Все так, как и должно было быть...
Только тут я по-настоящему понял, что означало это «все».
– Адреналин! – прохрипел я. – Большую иглу и адреналин!
Сестра вопросительно взглянула на Ивана Андреевича.
Он кивнул.
Я схватил иглу и всадил ее почти на всю длину туда, где должно находиться сердце. Нет! Он не мог умереть! Не мог умереть человек, которому я сделал операцию! Я выдавил в иглу три шприца адреналина.
– Помогает только иногда, – сказал Иван Андреевич, – но не в этом случае.
Все вокруг стало вдруг приобретать реальные очертания, как на листке фотобумаги, который бросили в проявитель. Белые квадраты кафеля, черные квадраты окон, гладко выбритое лицо бывшего человека, следы земли на левой щеке...
Откуда-то появились страшная слабость и ноющая боль в пояснице.
И только две мысли: «Умер... Не может быть... Умер... Не может быть... Умер... Не может быть...»
– Заполнишь историю болезни, опишешь операцию, проставишь причину смерти, – отчетливо произнес Иван Андреевич.
– А... кто это? – у меня пересохли губы и пропал голос. Я ничего не знал об этом человеке.
– А кто его знает – кто, – совсем просто сказала нянечка. – Документов при нем никаких... Суббота ведь... Небось не на работу шел устраиваться...
Она нагнулась, закрыла простыней таз, в котором лежали ноги, и понесла этот таз из операционной.
Я стоял в каком-то оцепенении и не мог оторвать глаз от того, что лежало на столе.
– А ты чего? Совсем расквасился? – осторожно заговорил Иван Андреевич. – Ты не квасься. Ты молодец... А его-то уже ничего не спасало. Это мне сразу ясно было. Кабы на полчаса раньше. А ты все отлично сделал. Теперь навсегда запомнишь...
– Если бы была хоть малейшая надежда, вызвали бы второго хирурга? – спросил я, глядя на мертвого.