Вперёд в прошлое
Шрифт:
– Нет, не злая! – Мальчишка упирается изо всех сил и оглядывается на нас. – Она добрая!.. Смотри, она плачет!.. Она добрая! Хочу маму!..
Мужчина в галошах отвешивает мальчишке хорошую оплеуху, и они исчезают в толпе.
Я смотрю на нее. Глаза у нее действительно переполнены слезами. Видимо, от холода.
– Сейчас ресницы потекут, – говорю я.
– Не твое дело!.. Дай платок.
Я протягиваю ей мятый платок. Представляю, как бы все осложнилось, если бы у нас были дети...
Еще не начало темнеть, а уже зажигаются рыночные фонари, и от их света становится еще холоднее.
В том, что у нас не было детей, никто не виноват. Ни она, ни я. Все, что она нажила почти за девять лет со мной, удалось запихнуть в один небольшой чемоданчик. В этом тоже никто не виноват... «Противен»!..
Высокий
Парень не уходит, и я начинаю чувствовать внутри нечто, похожее на подташнивание.
– Ну что? – спрашиваю я одеревеневшим голосом.
– Ничего, – отвечает парень в замшевой куртке и продолжает улыбаться.
– И нечего зря глазеть!
– Цена дикая? – спрашивает он безнадежно.
Я смотрю на нее. Она молчит... Небось сама хочет, чтобы я ее продал этому парню. Потому и молчит. Иначе сказала бы что-нибудь или хотя бы взглянула на меня.
– Ну, так как? – настаивает парень.
Она молчит. Но и я на этот раз тоже не уступлю! Черт с ней! Противен так противен! И я вдруг выкрикиваю так, что весь рынок испуганно поворачивается в мою сторону:
– Сколько дашь, за столько и бери! Только живо!
– А вот все мои деньги, – говорит парень и выгребает из замшевой куртки бумажки и мелочь. – Вот только пятерку себе оставлю.
Он бросает деньги на прилавок.
– Натерпишься с ней, – говорю я.
Он меня не слышит. Он смотрит на нее.
– Забери белье из прачечной, – говорит она, расчесывая волосы перед маленьким зеркальцем.
– Невропатка она, – говорю я, пододвигая к краю прилавка ее чемоданчик. – Хочешь ей удовольствие доставить – ходи с ней на лыжах, когда снег выпадет...
– Сами разберемся, – глядя на нее, отвечает парень.
– За телефон заплати, а то выключат, – говорит она, проводя по губам помадой.
Я придвигаю к торговке справа все деньги, которые выложил парень, и забираю у нее все японские хризантемы.
– Цветы она любит... Вот...
– Обойдемся без подачек, – быстро произносит парень и берет у торговки слева кровавых гвоздик на всю пятерку. Потом осторожно снимает ее с прилавка вместе с одеялом.
– Если надо будет убраться в квартире, – поворачивается она ко мне, – позвони тете Шуре. Она уберет... Будь здоров...
И парень в замшевой куртке уходит вместе с ней и с ее чемоданчиком. Возле табачного ларька он останавливается, вынимает ее из одеяла, а одеяло сворачивает и заталкивает в урну.
– Эй! – кричу я. – У нее голова часто болит!..
Но их уже нет...
И никого уже нет.
Остаюсь на рынке один я с японскими хризантемами. Только они мне ни к чему.
«Вот и слава богу! – думаю я. – Вот и хорошо!.. И конец всем нервотрепкам...»
Я быстро ухожу прочь с рынка.
Я сильно продрог. У меня стучат зубы. Но все это ерунда по сравнению с начинающейся новой жизнью. Как хорошо, что я на это решился! Как хорошо, что я на это решился!..
Я захожу в продовольственный магазин и покупаю сто граммов масла, полкило сахара, двести граммов докторской колбасы и пачку пельменей. Пельмени замерзшие и погромыхивают в пачке, как горох. Только пачка расклеенная. Но это последняя пачка... Все у меня в руках, и я иду домой.
Иду и напеваю что-то бессвязное на ее любимый мотив. Прекрасно! Прекрасно! Теперь я никому не противен!.. Вечерами, конечно, будет трудно. Все-таки почти девять лет. Но хорошо, что я на это решился. И я продолжаю напевать что-то бессвязное на ее любимый мотив, который никак не покидает мою окоченевшую голову. Сердце просто выпрыгивает, когда я вхожу в квартиру, в которой я буду теперь жить один! Я зажигаю свет. Пусто. Светло. Холодно...
И хорошо, что я первый решился!
Наша кошка, а теперь моя кошка, упруго трется о мои ноги.
– Тебя еще только здесь не хватало! – исступленно кричу я и чувствую железное кольцо вокруг горла. – Тебя только не хватало!..
И я что есть силы отшвыриваю кошку ногой. Описав дугу, она с криком брякается на пол и выскакивает из комнаты
в открытую дверь прямо в парадное. А я, не в силах удержать равновесия от удара, растягиваюсь на скользком паркетном полу. Расклеенная пачка разваливается, и замерзшие, заиндевевшие пельмени со стуком рассыпаются по полу. Я не могу подняться из-за жуткой боли в спине.И, лежа на полу, я вижу, что две пельменины закатились под диван.
Она входит в комнату. Я открываю глаза.
– Что мне надеть? – спрашиваю я.
– Что хочешь!
* * *
Я не претендую на философское открытие, но считаю, что каждый человек на Земле – это своеобразный центр маленькой собственной вселенной. И если он обладает большой силой притяжения, то вокруг него в течение жизни вращаются «спутники». Количество таких «спутников» зависит от вашей массы и силы вашего притяжения. При этом не надо забывать, что вы тоже вращаетесь вокруг кого-то. И думать о том, что вы – главная планета, это величайшее заблуждение. К сожалению, многие сегодняшние так называемые звезды находятся в добровольном плену этого заблуждения, забывая, что истинные звезды миллионы лет светят с неба, а «звезды» подобны электрическим лампочкам, и, когда они перегорают, на их место вкручиваются новые лампочки...
На протяжении жизни вы можете попасть в чью-то орбиту, став постоянным спутником того или иного человека, и в вашу орбиту могут залететь спутники, которые либо останутся на всю жизнь, либо, не ощутив должного притяжения, соскочат с вашей орбиты.
Я это говорю к тому, что в самом конце 50-х годов прошлого (страшно подумать!) столетия в мою орбиту влетел безудержно талантливый человек, а я оказался вовлеченным в его сферу притяжения. И на протяжении многих лет мы вращались творчески и дружески вокруг друг друга...
Где-то в конце 1958 – в начале 1959 года мне позвонил Альберт Аксельрод и сказал, что в наш медицинский институт поступил талантливый парень Гриша Офштейн и что он хочет меня с ним познакомить на предмет возможного соавторства. К тому времени я уже был достаточно активным эстрадным драматургом и работал в паре с очень одаренным эстрадным автором Олегом Левицким. Но оба мы понимали, что наше соавторство носит временный характер – у нас были серьезные разночтения в понимании жизни. Кроме того, Олег был целиком во власти эстрадной драматургии, а я уже задумывался о литературе в самом высоком смысле слова. В общем, соавторствовали мы по мере необходимости. А надо сказать, что эстрадная драматургия – понятие особое. Произведение создается для массового зрителя, который пришел на концерт отдохнуть и расслабиться. Но одно дело – получить удовольствие от игры прекрасного пианиста или скрипача, посмотреть фрагмент какого-нибудь балета в исполнении блестящих солистов Большого театра, изумиться ловкости рук известного фокусника, а другое дело – послушать выступление артиста разговорного жанра, который выходит на сцену с главной целью – рассмешить публику. Драматургия эстрадного монолога, фельетона, сценки должна быть простой и доходчивой. Здесь не может быть сложных ассоциаций, глубоких рассуждений, психологических тонкостей. Слова, произносимые актером с эстрады, должны быть ясными и всем понятными, чтобы не приходилось спрашивать у соседа: «Что он сказал? Про что это он говорит?» Прежде всего должно быть смешно! А если исполнителю удавалось еще и обмануть с помощью формы или междустрочного намека жесточайшую цензуру советского периода и донести до зрителя второй (главный) смысл произведения, то такой исполнитель становился народным любимцем. Соавторство облегчало достижение желаемого успеха. Человек, пишущий для эстрады, должен обладать особым слухом, предугадывая будущую реакцию зрительного зала. Соавтор становился не только помощником в творчестве, но и своеобразным контролером будущей зрительской реакции. Таким образом, авторский дуэт обладал «четырьмя ушами». Не случайно, что эстрадный репертуар сочиняли знаменитые талантливые дуэты: Масс и Червинский, Дыховичный и Слободской, Радов и Левицкий, Бахнов и Костюковский... Впоследствии родились и молодые пары: Виккерс и Каневский, Камов и Успенский, Хайт и Курляндский...