Вперёд в прошлое
Шрифт:
Передать словами, что представляли собой тогда отдельные жилые кварталы Тимирязевского района, где находилась моя поликлиника, весьма затруднительно. Большое количество непригодных для жилья строений барачного типа, собственные обветшалые домишки за заборами и четырехэтажные дома «школьного» типа, приспособленные под общежития. Теоретическое понятие «детская смертность» приобретало здесь зримые, реальные очертания. Вот тут-то наша гордость – бесплатная участковая система обслуживания населения – стала вызывать у меня определенные подозрения. На прием в кабинете отводилось 2,5 часа (из расчета по полчаса на одного больного). То есть пять больных за время приема. Кто устанавливал эти нормы, не знаю. Но что можно успеть за эти полчаса?! Прибавьте сюда раздевание, одевание, да еще пациентов хлебом не корми – дай возможность высказаться. Почему-то считалось, что чем больше ты нажалуешься на свое здоровье, на жизнь, на семейные неурядицы, на происки империализма, тем скорее получишь долгожданный бюллетень. Но, объективно говоря, бюллетени по болезни или по уходу за больными были единственными реальными результатами медицинской помощи населению в условиях тогдашней участковой системы. Находясь в постоянной загнанности, молодой участковый врач опускался до уровня фельдшера. Врачи-женщины
А зарплата молодого врача составляла 72 рубля в месяц. Прожить на нее было крайне проблематично. Приходилось либо подрабатывать где-нибудь еще на полставочки, либо клянчить дополнительные гроши за переработку, на что администрация шла крайне неохотно.
Помню, бывало, войдешь в регистратуру забрать дневные вызовы на дом, а регистраторша уже выражает свое сочувствие: «Ох, доктор, у вас сегодня завал. Восемнадцать ваших вызовов и еще четырнадцать с участка Герасимовой. Она заболела». Берешь свои восемнадцать, берешь четырнадцать герасимовских и – вперед! Ножками, ножками...
Наверное, приносили мы все-таки какую-то пользу, но существовала опасность в запарке пропустить инфаркт, воспаление легких... Частенько выдавали бюллетени не по болезни, а по похмелью. Лично я бюллетени не жалел: лучше дать симулянту, чем не дать больному с острым сердечным приступом. Я всегда помнил анекдот: «Доктор, вы будете смеяться, но тот симулянт из 32-й квартиры сегодня ночью умер...»
Меня за эту мою мягкость долбали, лишали, но я был «неумолим». И плевать я хотел на министерские «нормативы и предписания», особенно когда речь шла о больных детях... Представьте себе разгар зимы. У меня вызов в общежитие где-нибудь в проезде Соломенной Сторожки. Прихожу: комната метров в 20–25 разгорожена пополам либо шкафом, либо какими-то простынями. На каждой половине – по семье с детьми. Холод собачий, на стенах наледь... Молодая мать. Отца нет. То ли вообще нет, то ли конкретно сейчас нет. Ребенок синюшный, закутан черт знает во что, температура критическая. Попросту говоря – «умирашка». Распеленывать или раздевать его боязно – как бы совсем не застудить. Мать плачет... Посмотришь, послушаешь и думаешь: «Черт с ними – с этими административными инструкциями! Ребенка спасать надо, а там посмотрим...» И прописываешь аж пенициллин! Ведь пенициллин тогда только входил в практику и считался дефицитным дорогостоящим лекарством. Надо было жестко мотивировать факт его выписки. Но плевал я на мотивации! А в случае малейших сомнений вызывал «Скорую», оставив направление в стационар... Через некоторое время или сестру пошлешь, или сам зайдешь по этому адресу: «Как дела?» – «Спасибо, доктор, уже получше...» Вот это «спасибо, доктор» перевешивало все административные выговоры и нагоняи.
Гордился ли я тогда своей «самой благородной в мире профессией»? Скорее нет, чем да. Иногда бывало даже неловко, стыдновато за себя и за других представителей участковой отечественной медицины. Нет, мы не халтурили! Мы трудились на пределе своих возможностей! Вот только возможностей не было почти никаких.
Пациенты относились к нам странно – любить не любили, но и особой неприязни не испытывали. Занемог человек, или переутомился, или перепил накануне – вызывается участковый врач, который обязан прийти – не имеет права не прийти. Придет врач, выпишет рецепт, которым совсем не обязательно воспользоваться, даст заветный бюллетень на три или на шесть дней, и все. Вызов участкового врача или направление в больницу НИЧЕГО НЕ СТОИЛИ! Сегодня официально участковое обслуживание тоже ничего не стоит. Официально. Люди той бесплатной медициной были избалованы, к участковым врачам относились, как к работникам сферы обслуживания. С точки зрения идеологии, наш народ гордился самой передовой и самой бесплатной медициной в мире, но в случае чего обращался к платным врачам. Неофициально.
С моей точки зрения, гордиться было нечем. Иногда я предлагал в разговорах свои идеи реформирования нашей участковой медицины. Я говорил, что если обязать население платить за каждый вызов врача хотя бы по 10 копеек, то количество необязательных вызовов резко сократилось бы – народ копейку считать умеет. Это принесло бы двойную пользу: врачи имели бы больше времени для работы с больными, а лишний гривенник им бы вполне пригодился. Но мне отвечали, что это – посягательство на святая святых, на одно из завоеваний Великой Октябрьской социалистической! И я снова натягивал пальто на белый халатик и пускался в бега по родному участку...
А здесь были и иные проблемы. Помню, подхожу я к частному домику, обнесенному забором. Калитка не заперта, но я вижу, как по двору бегает здоровенный пес и выражает свое отношение ко мне весьма недружелюбным лаем.
«Эй! – кричу я. – Эй! Доктор пришел!»
На крыльце появляется женщина: «Не бойтесь, доктор! Входите! Он у нас ласковый!.. Кузя! Замолчи! Это доктор!»
Кузя замолкает и делает стойку, а я открываю калитку и делаю первый шаг... Второго шага я уже не делаю, потому что ласковый Кузя в два прыжка достигает меня и бьет лапой по моей морде, сдирая полщеки. Затем он кусает мою правую лапу ниже колена. В это время поспевает хозяйка. «Кузя! – кричит она. – Фу, Кузя! Фу!.. Надо же! И чего это он на вас, доктор, бросился? Он же у нас такой ласковый...»
Это посещение обошлось мне введением противостолбнячной сыворотки и серией уколов против бешенства. А шрамчик от ласкового Кузи до сих пор украшает мою правую надбровную дугу.
Написал я тогда на участковую тему небольшой стишок «в стиле Сергея Есенина». Стишок этот не отличается изяществом настоящей поэзии, но я никогда себя поэтом не считал и не считаю...
РАЗДУМЬЯ УЧАСТКОВОГО ВРАЧА
* * *
...И однажды моя мечта перебраться в рай, то есть в РАЙонную больницу с нормированным рабочим днем в качестве палатного ординатора, сбылась. Причем я для этого не приложил ни малейших усилий. Осуществить мою мечту неожиданно помог нормальный совковый бюрократизм.
Каждый участковый врач, принимая больного в поликлинике или оказывая ему помощь на дому, обязан был вносить результаты посещения в документ, именуемый историей болезни. И это правильно, и это сохраняется по сей день. В периоды, когда подскакивала заболеваемость гриппом, или, как говорили в то время, «катаром верхних дыхательных путей» (сокращенно – КВДП), больных, естественно, становилось больше, а количество вызовов на дом доходило иногда до сорока в день. Разумеется, заполнять ежедневно по сорок историй болезни было не так просто. И я, ни с кем не согласовывая, решил, что главное – оказание конкретной медицинской помощи (выписка рецептов для получения необходимых лекарств, врачебные советы, выписка бюллетеней), а формальности, связанные с заполнением историй болезни, – дело второстепенное: появится свободное время – заполню. За неделю таких незаполненных документов у меня накопилось больше двухсот, и главврач поликлиники – член партии, представитель «не основной» национальности, строго соблюдавший все правила и законы, поднял скандал. Я пообещал, что за выходные дни заполню все истории болезни. На субботу и воскресенье я забрал все истории домой. Но, поскольку симптоматика КВДП была приблизительно одинаковой для всех заболевших, прибегнул к хитрости. Описание симптоматики я схематизировал (для сокращения времени). И каждое посещение документировал идентично. История болезни, допустим, Иванова Ивана Ивановича или Петуховой Дарьи Федоровны. Я ставил дату посещения и заполнял: «Жалобы – кашель, насморк. Температура – 37,8. Состояние удовлетворительное. Диагноз – КВДП». Помогал мне в заполнении мой друг – прекрасный инженер, не имевший к медицине ни малейшего отношения. За несколько часов мы заполнили абсолютно одинаково двести с лишним историй. Я поставил двести с лишним подписей, и таким образом формальная задача была решена.
В понедельник я принес в поликлинику все истории болезни и сложил их в отделе регистратуры на свою полку. Появился главврач и спросил меня: «Все в порядке?» Я кивнул головой и указал на полку. Он взял с полки первую попавшуюся историю, убедился, что все заполнено, и сказал: «Именно это от вас и требуется». Затем он взял другую историю, прочитал и озадаченно пробормотал: «Так-так-так... Интересно...» Взял третью, пятую... Достал с полки все двести с лишним историй, перелистал, и лицо его приняло гневное выражение: «Это что же? У всех больных температура – 37,8?!» Я молчал. На этот вопрос мне ответить было нечего. «Так! – закричал он на всю регистратуру. – Видимо, вас недоучили в институте! Так вот! Приказом со следующей недели отправитесь на полгода повышать квалификацию в стационар! В 46-ю районную больницу!» Я не поверил своим ушам! Сбылась мечта идиота.
И в течение шести месяцев я работал палатным ординатором. Без скромности могу сказать, что врачом я был хорошим и грамотным и, когда истек срок моей «ссылки», руководство больницы не хотело меня отпускать... Но... Мне пришлось вернуться в поликлинику. На этот раз ненадолго. Я к тому времени уже целиком ушел в творчество, если, конечно, написание миниатюр, куплетов и монологов для артистов эстрады считать творчеством... Но я без этого не мог и уже ясно осознавал, что с медициной мне придется расстаться. Совмещение работы врача с чем-то еще мне казалось и кажется до сих пор этическим преступлением по отношению к больному человеку. Отбывать шестичасовой рабочий день в палате с больными людьми и думать о том, как бы скорей он закончился, чтобы заняться чем-то другим? Это ли не предательство по отношению к больным людям? Ссылки на то, что вот, мол, Чехов же мог совмещать, для меня не были убедительными. Через несколько лет на вопрос журналиста: «Почему я оставил медицину?» – я ответил: «Я ушел, потому что понял: Чехова из меня не получится»...
Но интересно, что через восемь лет после моего окончательного прекращения врачебной деятельности, когда я уже стал сотрудником и автором великого в те годы журнала «Юность», когда пьеса под названием «Свадьба на всю Европу», написанная в соавторстве с Гришей Гориным, была поставлена более чем в восьмидесяти театрах Советского Союза, у меня дома вдруг раздался телефонный звонок. Я снял трубку и услышал чей-то знакомый, почти забытый женский голос: «Аркадий Михайлович! Это говорит заведующая терапевтическим отделением 46-й больницы. У нас освободилось место старшего (!) ординатора. Мы приглашаем вас занять это место...» Признаюсь, я заколебался. Но, как говорится, поезд уже ушел...