Время Рыцаря

– Неблизкий путь ты проделал пешком... И как тебя зовут?

– Меня зовут Валентин, я богослов и философ. А путь свой я проделал на осле. И надеюсь, этой ночью его не украдут из стойла, и я смогу продолжить намеченный путь, - ответил монах, принимая из рук хозяина кружку с горячим вином.

– Куда держишь путь?

– Хорошо с холода выпить горячего вина с гвоздикой и корицей...
– пробормотал Валентин, когда хозяин навис над столом в ожидании заказа.
– Подай мне мясную похлебку, если таковая имеется, а если нет, то какой-нибудь каши.

– Принеси-ка ему бобов с салом и сырный пирог, как приносил мне, - добавил Альберт.
– Я угощаю.

Валентин прижал губы к кружке и долго пил маленькими жадными глоточками. Блаженно прикрытые глаза застилал душистый парок.

– Три дня прошло с тех пор, как я покинул аббатство, - наконец произнес он уже другим, потеплевшим голосом.

– К счастью, ни разбойников, ни англичан на своем пути я не встретил, хвала Господу нашему.

– А куда путь-то держите?
– Альберт сам не заметил, как под действием неуловимого обаяния монаха сбросил напускную грубость рыцаря и перешел на "вы".

Богослов замешкался, виновато опустил глаза и ответил:

– Мне надо в Брессюир. А скажите, благородный рыцарь, как вы думаете, освободит ли Бертран этот город?

Альберт вздрогнул. Несомненно, само провидение послало ему этого монаха.

– Обязательно, - ответил он.
– Но, думаю, не сейчас, а несколько позже. Надо подождать.

– Ждать нельзя... Монах нашего ордена, более того, нашего аббатства, оказался в беде, - лицо богослова болезненно исказилось.

– Вы хотите его спасти?
– Альберт зачем-то перешел на шепот.

– Мне надо с ним хотя бы поговорить... Однако если наши рыцари займут город, можно попытаться и спасти. Вы поняли о ком я говорю?

Подошла хозяйка и уставила стол тарелками. Валентин как будто сразу потерял аппетит и ел медленно, а историк откинулся и лихорадочно думал, как воспользоваться ситуацией.

– О чем же вы будете говорить?
– осторожно осведомился он.
– Или вы хотите его исповедовать? Неделю назад вы не могли знать о французском наступлении.

– Не знал, это верно. Но милостивый Бог не оставляет, когда ему молятся, и кто знает, может, мне удастся спасти Стефана, умнейшего человека, по злому навету упрятанному в темницу. Но рассказать его историю непросто, а смысл моего послания Стефану вряд ли будет вам ясен. Слишком заметно, что вы человек войны, а не науки. Вижу, что вы уже слышали об этом монахе, только ради Бога, не верьте слухам!

– Теперь мой долг рыцаря требует, чтобы я помог вам. Я решил сопровождать вас до Брессюира, чтобы дорогой вы были в безопасности, - развязно сказал Альберт, стараясь казаться еще пьянее.
– По обе стороны реки еще много английских солдат, в том числе тех, кто бежит от справедливого возмездия, и таких надо опасаться больше всего.

Монах склонил голову.

– Я буду признателен вам, благородный рыцарь. К сожалению, даже монахи нынче не могут без опаски передвигаться по дорогам. Но я заметил: выговор у вас немного... Вы родом из Нормандии или из Бретани?
– глаза священника странно блеснули.

– Да, я бретонец. К тому же пробыл в английском плену три года, пока мои родные собирали выкуп. И действительно немного привязался их выговор. Но уже этой осенью я откликнулся на призыв Дю Геклена и бился с ним рядом, отстав из-за ранения оруженосца. Но я не сомневаюсь, что коннетабль, который сейчас под Сен-Мором, выполнит свой долг перед королем и без меня, я же выполню свой долг перед Богом, проводив вас до крепости Брессюир.

– Я с благодарностью принимаю вашу помощь, - сказал монах, но голову склонил набок, словно не до конца доверяя.

– Вашего ослика можете пока оставить в стойле на попечении хозяина. У меня есть для вас лошадь. Монахам вашего ордена не запрещено передвигаться на лошадях?
– Альберт уже перекрикивал шум ссоры, завязывающейся за одним из столов. Он порядком осоловел и не замечал гвалта в таверне.

– Папа Гонорий III разрешил монахам ездить верхом, - последовал ответ.

– Хорошо... Тогда уж предлагаю и переночевать в моей комнате.

– Не откажусь разделить с вами не только пищу, но и кров, - почтительно ответил Валентин.

– А вы расскажете что-нибудь интересное на ночь. Ведь этот Стефан, судя по слухам, - алхимик? Да и вам, наверное, эта наука не чужда?
– спросил Альберт, поднимаясь, и остановил пробегающую мимо с кружками жену хозяина: - Мне нужен свет в комнате. Простынь, одеяла или шкуры. А также жаровня. И еще вина.

Они поднялись по скрипучей лестнице, такой крутой, что в доспехах Альберт бы уже свалился, и зашли в комнату. Хозяйка проследовала за ними и поставила на табурет плошку, фитиль которой плавал в каком-то вонючем жире. Уже темнело, Альберт плотно закрыл ставни и оглянулся на стук - зашла какая-то неопрятная девка и накинула на тюфяк серую шершавую простынь, а на кровати сложила одеяла и шкуры, сильно пахнущие бараном. Впрочем, на запахи Альберт уже внимания не обращал: сказывалось вино. Да и вообще нос Уолша был, по-видимому, не такой уж чувствительный, просто Альберт успел привыкнуть к ночевкам на свежем воздухе. Также девица принесла новое белье, подождала, не отворачиваясь, пока Альберт снимет подкольчужник, и забрала его в стирку. Следом появился хозяин, втащив на вытянутых руках треногу с жаровней, и, пожелав спокойного сна, удалился. Завершила череду гостей жена хозяина, она поставила на пол кувшин с вином, две кружки, хитро подмигнула и тоже ушла. А к раскатам хохота и звукам лютни с первого этажа уже примешивался женский визг.

– Брат Валентин, так расскажите мне, невежде, об алхимии, - попросил Альберт, устраиваясь на своей половине большой кровати.
– Да уж ложитесь, под разговор, глядишь, и заснуть получится, а то тут такой шум.

– Хорошо, - покладисто ответил богослов.
– Так вам о сути алхимии рассказать? Только учтите, даже азы поймет лишь человек с достаточным образованием.

– О, я достаточно образован. Говорите, а я постараюсь понять.

– Не скрою, я увлечен этой наукой - алхимией, - пространно начал отец Валентин, положив голову на подушку и вглядываясь в мрак потолка.
– И занимаюсь я этим с ведома нашего аббата, человека очень знающего. Много было у меня странствий по разным землям, городам и замкам, и я беседовал с людьми учеными и мудрецами, хранителями алхимической премудрости. Я поглощал их писания одно за другим, бессменно склоняясь снова и снова над трудами, но сути не нашел. А ведь я изучал алхимические книги двояко, стараясь уразуметь в них и то, что говорит в пользу мужей, их написавших, и то, что говорит против них. Ведь многие, слепо следующие этим книгам ученые, богачи, епископы, каноники и знатоки философии потерпели крах, затратив бездну бесплодных усилий. И все потому, что увлеченные этим искусством, они оказались неспособными вовремя изменить путь. Однако меня не оставляла надежда. Я продолжал безостановочно трудиться. Путешествуя по городам, монастырям и замкам, с благословения аббата нашего, я продолжал наблюдать. Я настойчиво изучал алхимические сочинения и размышления над ними, пока наконец не нашел то, что искал, но не посредством собственных скудных знаний, а посредством Божественного Духа.

– И все же, в чем суть, на ваш взгляд?
– опять спросил Альберт, уставившись на жаровню. Красные угли гипнотизировали.

– А суть в том, если вы способны это понять, что золото - металл совершенный, здоровый. Остальные же металлы - это не что иное, как то же золото, но больное в той или иной степени. Например, свинец - это прокаженное золото, - сказал монах и даже приподнялся, опираясь на локоть. Глаза его возбужденно сверкали.
– Но для успешного превращения больных металлов в золото необходимо лекарство, известное как философский камень или как эликсир. Только с его помощью возможно вылечить больные металлы, вернув им совершенство золота. Да и не только золото делают с помощью философского камня. Человеческое тело, подверженное старению и болезням, тоже можно излечить.

– Понятно, - сказал Альберт. Его глаза уже закрывались под убаюкивающий голос богослова.

– Не обижайтесь, но не думаю, чтобы вам было действительно понятно. Для этого нужно серьезное образование. Хотите, я лучше вам расскажу истории великих философов, ученых и алхимиков? Их жизненные пути порой очень занимательны. Взять хотя бы историю Раймонда Луллия. Он родился на острове Майорка в знатной и богатой семье и всю юность растратил на любовные приключения. Однажды он воспылал страстью к живущей в Пальме замужней даме из Генуи. Ей же досаждали выходки красавца Раймонда, желавшего доказать ей свою любовь. Тогда она согласилась увидеться с ним наедине и назначила свидание в собственной спальне. Луллий был убежден, что наконец-то покорил ее, однако дама встретила его очень холодно, спросив, не желает ли он полюбоваться грудью, которую неоднократно воспевал в своих стихах. Удивленный Луллий ответил, что у него нет более заветного желания. Тогда молодая женщина, распустив корсаж, показала ему изъеденную болезнью грудь со словами: "Смотри, Раймонд, смотри, сколь уродливо тело, возбудившее твою страсть. Не лучше ли было тебе возлюбить Иисуса Христа, от которого ты можешь ждать вечной награды?" Луллий был потрясен. Терзаясь стыдом и угрызениями совести, он устремился в исповедальню и поклялся, что отныне посвятит жизнь свою прославлению Господа и обращению неверных в христианство.