Всадники

Опьянение борьбы прошло, нога — которую он не берег в этой схватке, — невыносимо болела. Закусив губы он поскакал вперед и очень скоро, дремавший до поры, яд его раны распространился в крови, и его стало лихорадить.

Вероятно, температура поднялась очень высоко, и хотя он не терял сознания совершенно, но оно словно раздвоилось, и тот Урос, сидящий в седле с полусгнившей ногой, казался ему теперь совершенно чужим, незнакомым человеком, а другой, настоящий, — полетел куда-то в сторону солнечных лучей, скользя над пиками гор, под невероятно синим небом. Лай собак давно стих, и летящего Уроса приковывали к его земному двойнику только мерные удары копыт Джехола по покрытой пылью земле.

Саис, следуя за лошадью, смотрел на седока внимательными глазами. Он не высматривал для него путь впереди, нет, напротив — он ждал когда же тот рухнет с седла на землю. «Ну! Падай же, вонючий мешок! — повторял про себя Мокки. — И солнце высушит здесь твой труп, а холод ночи превратит его в камень!» Он взглянул на Серех вопросительно, и та ответила ему одними губами:

— Если он упадет, то мы его убьем.

— Да, да.

— Потом мы найдем тех кочевников, и они будут свидетелями, что произошел несчастный случай и мы невиновны.

Хотя двойник Уроса, летящий над горными вершинами, не понимал смысла слов, звучавших за спиной того, другого, едва сидящего в седле, но тон этих слов — ему не понравился и смутно он понял, что опасность приближается к нему. Теперь Мокки и Серех бежали за слабеющим всадником молча: если он упадет… потом, удар камнем по затылку… еще один удар… смерть… всего лишь простое падение с лошади, при котором не мудрено раскроить себе череп… вытащить завещание, забрать деньги… рыдая, прибежать к палаткам кочевников… оплакать своего господина… похоронить…

И наконец, полная свобода и уверенность в будущем! Для всего этого не хватало только одного неосторожного шага Джехола. Ах, если бы он споткнулся!

Но солнце поднималось все выше и выше, тени умирали под его лучами, а Урос по-прежнему держался в седле. Казалось, что плато будет тянуться бесконечно.

Мокки дернул Серех за рукав и зашептал ей в ухо:

— Я сброшу его с лошади сам.

Кочевница согласно кивнула. Мокки поднял с земли большой камень и побежал вперед. Он догнал Джехола очень быстро, протянул руки к седлу и хотел было схватить Уроса за край одежды, но в это мгновение Джехол повернул свою голову, взглянул на саиса, фыркнул и быстро поскакал вперед — прочь от него. Мокки застыл на месте.

В глазах коня он заметил враждебность и отпор, и по отношению к кому? К нему, конюху, который растил его и ухаживал за ним, как за своим братом!

«Я, должно быть, ошибся, — в волнении подумал Мокки. — Этого быть никак не может». Он побежал, догнал коня вновь, но и на этот раз Джехол злобно глянул на него и не дал ему приблизиться, поскакав еще быстрее.

«Джехол не подпускает меня к себе! Почему?» — недоумевал Мокки. То, что Джехол, его единственный друг в этом мире, которому он отдавал все свое понимание, заботу и доброту, и от которого он получал в ответ лишь благодарность и дружбу, вдруг отталкивает его от себя, — это было для Мокки невыносимым.

«Может быть все из-за того, что я держу в руке камень?»

Мокки бросил его на землю и показал коню раскрытую ладонь, но настроение Джехола нисколько не изменилось. Он попытался протянуть к нему руку и Джехол отскочил в сторону, достаточно далеко, чтобы саис больше не мог его достать, но и довольно осторожно, чтобы не повредить сидящему в седле всаднику, потерявшему сознание. Затем, не взглянув больше на саиса, конь поскакал дальше легко и быстро, а Мокки так и остался стоять, смотря ему вслед, не в силах собраться с мыслями. Подбежавшая к нему Серех стала трясти его за плечи:

— Чего ты ждешь? Почему ты остановился?

— Ничего не получится, — почти беззвучно ответил Мокки. — Конь не подпускает меня к себе.

— Ты пробовал позвать его?

— Нет.

— Так позови! Он всегда слушается твоего голоса!

— Больше не слушается.

— Как это понимать?

Тряхнув своей круглой головой, саис торжественно, и даже как-то гордо, произнес то, что он знал с самого детства:

— Конь, выученный для бузкаши, будет до последнего защищать своего всадника от всех, кто захочет причинить ему зло!

— Откуда Джехол знает, что мы хотим сделать? — зашипела на Мокки Серех.

— Знает и все! — отрезал Мокки так сурово, что кочевница тут же замолчала.

«Действительно, почему бы и нет? — поразмыслив, решила она. — Я же знаю язык собак, которые охраняют наши палатки, так почему бы и ему не понимать язык лошадей выросших в его родной степи?»

Джехол ускакал теперь так далеко, что Урос был в безопасности, даже если бы они решили бросать в него камнями. Иногда, конь замедлял свой бег, но только чтобы оглянуться, словно измеряя расстояние между собой и теми двумя людьми позади — и было ясно, что он собирается сохранять дистанцию и дальше.

— Но должен же он когда-нибудь остановиться! — в отчаянии шептала тогда кочевница, а Мокки лишь тяжело вздыхал.

Так и тянулись он друг за другом: впереди потерявший сознание всадник, которого хранил лишь инстинкт его коня, далеко за ним — Мокки, печальный оттого, что лишился своего единственного друга, а позади него — Серех, погруженная в мечты о богатстве и караванах.

Время шло. Солнце опустилось за пики гор, уже поползли черные тени, — но конь, казалось, не чувствовал ни жажды, ни усталости. Начало смеркаться.

Джехол скакал все дальше, неся на спине своего недвижимого хозяина, его деньги и завещание.

— А вдруг он уже умер? — неожиданно для самой себя прошептала Серех

Но вместе с радостью, которую принесла ей эта мысль, пришел так же и детский страх темноты. Очень скоро непроглядная горная тьма покроет все, и начнется время полной власти демонов и духов ночи.

Испугавшись, Серех схватила Мокки за плечо и зашептала:

— Что делают кони степей, если их хозяин умирает прямо в седле?

— У нас они останавливаются, опустив голову… а здесь… я не знаю, как лошади ведут себя здесь… ничего не знаю…

— Так что же, мы должны будем идти за ним и дальше? В холоде и тьме?

— Мы можем разбить палатку. Для этого у нас все есть, — сказал Мокки показывая на нагруженного мула.

— Глупый! А конь? А деньги? Ты что, решил все бросить?

— Нет! Ни за что! — твердо ответил Мокки понимая, что изменить все равно ничего уже нельзя и возврата для него нет.

Темнота начала поглощать фигуру всадника и коня, и очень скоро превратила их обоих в единый черный силуэт — более непроглядный, чем сама ночь.