Всегда вместе

— А если отвезти в Загочу? — осторожно спросила хирургическая сестра.

Бурдинский рассердился:

— Что же ты, злодейка, хочешь, чтобы он умер в дороге?.. Готовьте больного!

— Он не вышел из шока, Семен Степанович, — заметила сестра.

— Я не хочу, чтобы Брынов прямо из шока вышел на тот свет. Готовьте! — повторил хирург.

Сестра бесшумно ушла.

…Геолог лежал на операционном столе. Матовое лицо, расширенные, как у филина, зрачки, подернутый холодной испариной лоб. Он очнулся, когда шли последние приготовления. Его беспокойные глаза встретились с глазами хирурга.

— Не все, брат, тебе в недрах копаться! — промолвил Бурдинский. — Вот и я пороюсь. Может, набреду на какую-нибудь жилу.

Брынов слабо улыбнулся, слегка шевельнул рукой и вновь закрыл глаза.

— Ну, начнем, — склонив голову, сказал хирург. — В добрый час!

Школьный вечер удался. Зубарев вел программу. Он прочно завладел вниманием зрителей, превзойдя самого себя. При полном бесстрастии конферансье его шутки приобретали остроту и выразительность.

Особенно понравились ребятам «Комические сцены и в шутку и всерьез».

В первой сцене (автор Поля Бирюлина) действующими лицами были «маляры-плотники, до работы охотники, и штукатуры — веселые балагуры». Одетые в синие спецовки, пестрые от краски, они размахивали кистями, окунали их в жестяные банки и демонстрировали новенькие парты и скамьи. Особенно хорошо изобразил Антон Трещенко деда Боровикова, с ласковой хмуростью выговаривающего своим молодым помощникам: «Эх вы, одну парту перепортили, а другую порту перепартили!» Ваня Гладких был бесподобен в роли рыжего стекольщика. Кончалась сцена стихами Толи Чернобородова:

Мы успели все покрасить, Поддержали нашу честь. Пусть приходит первоклассник — Может он за парту сесть!

Борис Зырянов, Малыш, Антон Трещенко изобразили самих себя в стихах «Братцы-интернатцы». Тут были и игра в волейбол с попаданием мяча в соседний двор к бабке Марфе Ионовне, и плохое поведение некоторых юношей в рудничной столовой, и атмосфера вольницы, порой появляющаяся в интернате, — все это было осмеяно в веселых стихах Толи Чернобородова.

Героем следующей сцены (автор Захар Астафьев) был незадачливый юный геолог Ртутик Киноваркин, который принимает за «ископаемые драгоциты» то огурцы в огороде тетки Евфросиньи, то кирпичи на рудничной улице, то заржавленный кран от самовара, найденный на свалке.

Но вот Ртутик Киноваркин, после всех своих злоключений и ошибок, встречает опытного геолога и начинает готовиться к поискам ископаемых…

Как раз в это время Хромова вызвали из зала в учительскую. Взволнованный и бледный, директор школы, не глядя в глаза учителю, передал печальную новость. Звонила Альбертина Михайловна: Брынова привезли в больницу почти в безнадежном состоянии. Только что Бурдинский оперировал его. Жизнь геолога в опасности.

— Пойду в больницу, — решительно сказал Хромов.

Шура Овечкина уже стояла у дверей, торопливо завязывая платок и застегивая свою дошку:

— Я с вами…

Когда они вернулись в зал, на подмостках эстрады, обняв друг друга за плечи, стояли юные геологи и пели:

Лейся, песня, по дороге, Не грусти ты, Ртутик наш! Штурмовать седые горы Поведет геолог нас!

Учитель грустно улыбнулся и стал тихонько пробираться к выходу.

Взоры ребят были устремлены на сцену.

Утром следующего дня — последнего дня каникул — все девятиклассники собрались в школе.

Школьники осторожно раскрывали двери, с любопытством заглядывали в классы.

Острый запах лака исходил от свежеокрашенных парт. Полевыми травами пахли начисто вымытые полы; лесным осенним морозцем тянуло от дров, вязанками сложенных на жестяных листах у печей. Во всех классах, в учительской, в зале висели на окнах белые и сиреневые занавески, полы были устланы пестрыми дорожками, на стенах висели портреты вождей, знаменитых ученых и писателей.

— Как хорошо в нашей школе! — воскликнула Зоя, схватила Линду и завертела ее по залу.

Митю Владимирского ребята взяли в кольцо.

— Ты, как забудешь правило, — учил Митю Антон, — вспомни, где его зубрил: у Иван-Талого, или в Урюме, или на рыбной ловле? Оно сразу и вспомнится.

— Митя, — шутил Трофим, — ты, главное, местоимения не путай: меньше употребляй «я», чаще говори «мы».

— Это он уже знает! — заметил Малыш. — Крепко выучил.

— Что же учителя не идут! — беспокоилась Поля. — Пора уже начинать…

В зал влетел запыхавшийся Сережа Бурдинский.

— Ребята! Ребята! — закричал он еще у двери.

Все обернулись.

— Кузьму Савельевича задавило…

Митя Владимирский был мгновенно забыт, да и он сразу забыл, что через несколько минут ему предстоит испытание по литературе. Сережа торопливо рассказывал:

— Привезли ночью… без памяти… весь в крови. Папа сделал операцию… до сих пор домой не приходил.

У Зои дрогнули губы; она ушла в глубь зала, села за пианино, взяла несколько нот и вдруг легла всей грудью на клавиши, закрыв лицо руками.

— Айда, ребята, в больницу! — вскричал Борис и метнулся к лестнице.

За ним — Кеша, Захар, Трофим.

— Куда вы? — преградил ребятам дорогу Хромов; лицо у него было утомленное, глаза чуть запали. — Куда вы? Не надо. Я вам все расскажу… Я только оттуда… Ребята, Кузьме Савельевичу очень плохо, очень…

Быстро, отвечая на приветствия ребят, прошел Платон Сергеевич; за ним, со старой папкой в руках, — Геннадий Васильевич и, наконец, как всегда внешне спокойная, — Варвара Ивановна.

— Вы все хотите присутствовать? — спросила она ребят своим ясным, с медным звоном голосом. — Ну что же, я не возражаю…

Учителя прошли в класс. Ребята толпились у двери, ожидая приглашения.

— Входите! — сказала Варвара Ивановна.

Ребята сразу присмирели, входили, точно боясь наступить на что-нибудь бьющееся или звенящее.

Стол у классной доски был накрыт красной скатертью. На председательском месте сидел Платон Сергеевич, оправа от него — Геннадий Васильевич, слева — Варвара Ивановна. А учитель географии примостился на табурете у открытого окна и смотрел в сторону Заречья, где среди темной зелени играли желтые краски осени.