Всегда вместе

Все эти заголовки и заставки красными, синими, зелеными рядами, зигзагами и полукружиями открывали страницы с очерками, рассказами, стихами о недавнем походе и о том, что волновало ребят.

Спор шел о названии журнала.

— «Юность»! Только «Юность»! — провозглашал Тиня Ойкин. — В нашей стране особенная юность: будто все можешь, все сумеешь и будто всегда все впереди.

— Не очень складно, но довольно точно! — глубокомысленно заметил Толя.

— А почему не «Смена»? Я предлагаю «Смену»! — азартно возражала Зоя. — Ведь мы — смена. Смена тем, кто строит пятилетку.

— А мне нравится «Борьба». Вот это сильное название! — настойчиво убеждал товарищей Борис.

— Можно назвать журнал и тушкой, даже артиллерийской батареей, — охладил его Трофим.

Зырянов свирепо погрозил ему кулаком: мол, не хочешь ли отведать «карманной артиллерии»…

Вдруг все вздрогнули.

Толя Чернобородов, опрокинув с грохотом стул, стоял посредине комнаты. Его большие круглые глаза горели вдохновением, волосы взлохматились.

— «Дружба»! «Дружба»! И… всё!

Толя произнес это с такой убежденностью, что все были покорены.

— Да, — оказал Андрей Аркадьевич, — прочная, верная дружба советских людей. Дружба Маркса и Энгельса; дружба Ленина и Сталина. Дружба всех поколений революции. В это слово мы вкладываем все: и юность, и смену, и борьбу. Так ведь, Варвара Ивановна?

Учительница литературы, правившая какую-то статью для журнала, улыбнулась, что бывало с ней редко, кивнула и продолжала читать рукопись.

Захар Астафьев принялся выводить первую букву названия на титульном листе журнала.

В это время в комнату медленно вошел в сопровождении деда Боровикова Геннадий Васильевич.

Зоя побежала навстречу учителю:

— Ой, Геннадий Васильевич, посмотрите, ведь правда хорошо: «Дружба»! Это Толя придумал! Хорошо ведь, дедушка, а?

— Конечно, стрекоза, хорошо, — отвечал учитель математики.

— Хорошо, конечно, — подтвердил дед, — если она не на одной бумаге, а в деле…

Геннадий Васильевич пострелял по всем углам серыми глазками и медленно прошелся вдоль парт, внимательно разглядывая журнальные страницы и читая вслух названия статей. Дед шел следом, с явным интересом следя за лицом учителя. Передвинув папиросный огрызок из одного края рта в другой, Геннадий Васильевич, ни к кому определенно не обращаясь, заметил:

— По-моему, математический раздельчик тут не помешал бы, а?

— Нисколько не помешал бы, Геннадий Васильевич, — отозвался Хромов, — напротив…

Борис хлопнул себя ладонью по лбу:

— Как это мы забыли!

— Загремела артиллерия! — заметил Зубарев. — Ну, возьми и… сочини.

— Только вы уж сами просмотрите, Геннадий Васильевич, — попросил Хромов.

— Это можно, — согласился учитель.

— А про водовозное дело нельзя? — простодушно спросил до сих пор молчавший дед.

Все рассмеялись, а дед заговорщически шепнул Хромову:

— Проняло, а? Геннадия Васильевича-то проняло!

Учитель математики между тем повернул к двери.

— Геннадий Васильевич, — сказала ему вслед Гребцова, — послезавтра переэкзаменовки, вы не забыли?

— Не забыл, Варвара Ивановна, не забыл! — почти пропел учитель математики: — Как бы они вот не забыли — Ваня и Митя! Посмотрим, чему они в походе выучились!

— Ясное дело, посмотрим, — в тон ему сказал дед и вдруг заторопился: — Эх, заговорили меня, а Татьяна Яковлевна воду ждет!

— Какой же статьей мы откроем журнал? — Андрей Аркадьевич смеющимися глазами обвел ребят.

— Чтобы там все было: и о школе, и о походе, и о дружбе, — мечтательно сказала Линда.

Тиня Ойкин незаметно подкрался к Толе Чернобородову и, заглянув через плечо, выхватил из-под самого пера листок бумаги, увернулся от Толиной слоновьей лапы и спустя секунду, стоя на скамейке, читал:

Ты вспомнишь ли низкий кедровник, Малинник средь серых камней, Извивы дорожек неровных, Напевы таежных ключей? Ты вспомнишь! Ты взглянешь в окошко, И сладко заноет в груди. Но знай, коль взгрустнется немножко, Что юность твоя — впереди!

Невольно в памяти каждого возникли картины летнего похода: ночевки в палатках и у костров, переходы по узким кабарожьим тропам, переправа через Олекму, Яблонка, привал у ключа Иван-Талый, поиски у Голубой пади, «пещерные дни», все надежды, тревоги и переживания этого прекрасного, неповторимого лета…

Легкий свет озарил лицо Варвары Ивановны.

Хромов задумчиво смотрел в окно.

— Ну вот и передовая есть, — прервал он наконец молчание. — Теперь дело только за статьей Кузьмы Савельевича. Через день-два он должен вернуться на рудник.

20. Новые тревоги

Геолог Брынов, недвижимый, истекающий кровью, лежал в придорожной канаве. Что-то немыслимой тяжестью навалилось на грудь, что-то острое впилось в живот. Сквозь пелену, застлавшую угасающий взор, видел Кузьма Савельевич строгое лицо жены, и грустные глаза сына, и голубой цветок ургуя возле ярко-красного минерала, и недоверчиво поджатые губы иркутского профессора — все это сливалось и кружилось, надвигалось и отстранялось, и над всем этим в недосягаемой темной вышине мерцали далекие звезды.

Грузовик опрокинулся на крутом завороте, за березовой рощицей, когда спуск к Новым Ключам был пройден больше чем наполовину. Брынов и геологоразведчики, ехавшие с ним из Иркутска, сидели на покрытых брезентом больших дощатых ящиках; в них находилось тщательно упакованное оборудование для сложных разведочных работ.

Водитель успел выскочить из кабины, спутники геолога отделались ушибами, а Кузьма Савельевич Брынов беспомощно лежал, сплюснутый неумолимой тяжестью металла, который, прежде чем дать жизнь Голубой пади, почему-то должен был умертвить его, нашедшего для страны ртутную руду…

Острая боль лишила геолога сознания.

И он уже не чувствовал, как стащили с его истерзанного тела ящики с нелепой и оскорбительной теперь надписью «Осторожно», как несли его восемь верст на руках мимо желтых срубов и стадиона Новых Ключей, как доставили в сияющую белизной приемную больницы к Бурдинскому, как снимали с его тела окровавленные лохмотья — то, что раньше было одеждой.

Бурдинского разбудили поздней ночью. Осмотр Брынова отнюдь не успокоил хирурга.

— Ясно одно, что без ножа не обойтись. Пальпация не обманет: живот одеревенел, как доска… Скорее всего, поврежден мочевой пузырь… А вдруг начинается перитонит? Впервые, чорт побери, в моей практике… Это, знаете ли, не апендикс…