Встреча с чудом

Грузинцев, чувствуя буйный прилив сил, молотком дробил камни, неустанно шел вверх. Ася по пути собирала ягоду и всю ее отдавала Чемизову. Ее красные от сока пальцы пахли земляникой. Ослепительный свет заливал склон сопки, шумел сильный ветер, пытаясь раздуть в пожар цветочные язычки пламени.

Все это запомнилось Чемизову.

Вечером, усталые, шумные, притащили они в лагерь пробы.

— Ты давай переноси свой костер сюда, — сказал Чемизов.

Колоколов побежал к лодке. На берегу он столкнулся с Космачом.

— Что, брат, прискакал? — спросил Космач насмешливо. — Я уж не раз поглядывал в сторону Чапо. Все ждал, когда ты рысью прибежишь.

— А ты все такой же? — сдержанно спросил Колоколов. Ему не нравилось, что Космач сует свой нос туда, где его не спрашивают.

— Нет, брат, был Космач, да весь вышел. — Он щелчком швырнул окурок вверх. — А тебе я советую не мямлить. А будешь рассусоливать, при пиковых интересах останешься.

Колоколов нахмурился, ничего не ответил...

Увидев Чемизова, Славка так и всплеснула руками. И бросилась к нему, как к родному. Он поцеловал ее в щеку. Славка еще больше поразила его, так она похорошела и расцвела.

— Вы, Ярослава, чудо природы, — сказал он.

Славка засмеялась.

Чемизов услышал голос Грузинцева:

— Вы что, первый раз в тайге!? — Он стоял около груды имущества, накрытого брезентом. — Во время дождя здесь вода идет. Вот промоины, видите?

— Э-э, товарищ начальник! — беспечно воскликнул один из приехавших рабочих. — Бог не выдаст — свинья не съест! Вёдро стоит. Какой дождь? А от буровиков должен вот-вот трактор притащиться.

— Ну, смотрите, тайга шутить не любит, — предупредил Грузинцев, — и ротозеев тоже не любит. — Он повернулся к Леве: — Идемте ко мне в палатку.

Навстречу им попался Палей. Он был весь какой-то жеваный, синяки вылиняли, расползлись желтыми пятнами, глаза суетились, бегали.

— Александр Михайлович, я хотел с вами поговорить, — торопливо произнес он.

Грузинцев остановился. Чемизов отошел.

— Я хотел вас попросить замять все это дело, — услышал Чемизов. — Ей-богу, зачем раздувать? Я еще пару месяцев отработаю и уеду. Ведь, поймите, скандал же в университете будет. У меня срывается дипломная работа. Все мое будущее ставится на карту. Я просто по-товарищески прошу вас...

— Знаете что, Палей, — сухо прервал его Грузинцев, — даже в таком положении умейте сохранять свое достоинство. Не унижайтесь. Вы уже достаточно унизили себя. А вот подумать обо всем — подумайте.

Грузинцев подошел к Чемизову.

Палей заскочил в палатку и тут же появился с чемоданом и спальным мешком. Он сбежал вниз, к грузовикам.

— Что это за фрукт? — спросил Чемизов.

— Стервец один, — нехотя ответил Грузинцев и прошел с Левой в камералку.

Петрович и Посохов понравились Чемизову. Новые интересы, разговоры, дела окружили его.

Лева бросил на стол пачки газет, журналов, книг, писем.

— Вот это хорошо, — обрадовался Грузинцев. — А то мы уже одичали: ни газет, ни кино.

Получили письмо и сестры.

Несясь к палатке, они вырывали его друг у друга, пока обе не налетели на пенек и не рухнули в траву. С хохотом нырнули они в свой полотняный домик.

— Батин почерк!

— Наконец-то тронулся лед!

— Наверное, грозное послание!

— Папа... У него душа большая!

— Да скорее распечатывай!

Сестры уселись на спальном мешке, ноги — калачиком. Склонились над письмом, голова прижалась к голове, черные волосы спутались с белокурыми.

Буквы крупные, тщательно выписанные. Сестры помнили, как отец, бывало, писал родным. Он не писал, а весь вечер трудился, долго обмозговывая каждую фразу, подыскивая весомые слова, переписывая набело.

— «Вы перевели нам взятую тысячу рублей, — читала Ася вслух. — Я весьма этому рад. Не денежным знакам я рад. Когда Вы прибудете к Тихому океану, я верну их Вам. Я горжусь тем, что мои дочери так участвуют в полезном Труде на благо общества, что Государство, наша великая Держава выплачивает им такие солидные суммы. Я уважаю Вас за это. Труд — это самая верная дорога в жизни».

— Любит батя завернуть торжественное словцо! Философ! — Славка засмеялась. — Смотри: «Вас, Вы» с большой буквы. И любимые слова тоже с большой буквы.

— Помнишь, как он сказал: «В семнадцать лет я был стрелочником государства нашего!..» Но слушай дальше! — И Ася продолжала:

— «Теперь я перехожу к наиглавнейшему. Ася, Ярослава! Я всегда восставал против Вашей затеи с морем. Но коли уж Вы отважились вступить, вопреки родительской воле на этот путь, то доводите дело до конца. Не в моей натуре уважать болтунов, а кроме этого, весь городишко наш знает, куда Вы и зачем двинулись. Я не хочу, чтобы Вы превратились в предмет насмешки. Дело Вы затеяли серьезное, а посему действуйте твердо и до победного конца. Стойте на страже своей Чести...»

— Смирился! Простил! — воскликнула Ася. — Теперь хочешь не хочешь, а добивайся своего. Иначе какими же глазами будем смотреть на отца? Вернуться жалкими, побитыми? Нет уж, не бывать этому!

Славка нахмурилась, молчала, дергала шнурок на ботинке.

— Ты что помрачнела? — с подозрением спросила Ася.

— Так просто... Идем ужинать...

...Большой дымокур обрушивал на стол клубы дыма. И все же комары, мошка и всякий таежный гнус сыпались в миски.

— Жирнее будет! — балагурил Космач и с аппетитом ел, не глядя, что у него в ложке.

Рабочие смеялись.

Максимовна поставила на стол ведро с чаем. Сморщенный, беззубый Комар посмотрел вслед дебелой поварихе и от всей души восхищенно выдохнул:

— Экое туловище!

Чемизов расхохотался.

Сестры закрылись с головы до ног марлей. Из-под нее доносился смех и бряканье ложек.

— Слышь, Комар! Сколько твоей родни навалило из тайги, беда! — зубоскалил Космач.

— В лесу из любой воды можно приготовить чаек, — степенно поучал кого-то Бянкин. — Делай так: вскипятил воду — брось в котелок на две-три минуты березовую головешку. Уголь в себя всю нечисть и всосет.

— В совхозе у нас десять тысяч серебристо-черных лисиц, — рассказывал Колоколов Грузинцеву.

— Ого! Это же целое богатство! — удивился тот.

Под марлей о чем-то шептались.

Чемизов вдруг почувствовал острое волнение, будто он должен был вот-вот что-то понять, что прежде было непонятным. Он сидел тихо, стараясь быть незаметным, боясь, что кто-нибудь заговорит с ним. Он накрыл кружку бумагой. Отхлебнет чай и опять закроет. Он слушал говор за столом, слушал, как неторопливо текла жизнь.