Встреча с чудом

Какая широкая река самых неожиданных чувств шумела тогда в ее душе. И главным чувством было изумление от встречи с жизнью. Она, Славка, как тот прозревший слепой, не верила своим глазам, ощупывала жизнь. Все это было милым, трогательным, незабвенным, но таким наивным, детским. А вот серьезное, настоящее подошло к ней только сейчас. Не было в нем тех красок, было оно простым, суровым, не нарядным, но зато настоящим, чему можно отдать жизнь.

Над гольцами пылал раскаленный закат — солнце озаряло половину земного шара, шумящего городами, дорогами, реками.

Низко над лосиным урочищем пролетели красные утки-огори. Малюсенький колокольчик прозвенел в горлышке синицы-лазоревки. Белка уронила шишку. Вот и все, больше ей, Славке, ничего и не нужно.

В открытую дверь заглянул Космач, угрюмо буркнул:

— Грузинцев зовет.

В камералке, кроме Грузинцева, сидели Петрович и Ася. На столе была расстелена геологическая карта, испещренная значками. На ней лежало несколько кусков кварца.

— Что же вы, Ярослава, изменяете сестре? — приветливо спросил Грузинцев. — Вы нас с Петровичем расстроили. Нам дорого ваше море.

— Я приплыла к своему морю. Я собираюсь пойти в геологический, — сказала Славка, присаживаясь на шаткий раскладной стул.

— Вы это твердо решили? — спросил Петрович. Из-за того, что он редко говорил, голос его всегда казался неожиданным.

— Твердо, — ответила Славка.

Ася подошла к двери палатки, смотрела на тайгу, не видя ее.

— Мне понравилось у вас, — звучал голос Славки. — Нет, это не то слово! Я просто поняла: вот настоящее дело. И, кроме него, я ничего не хочу.

Все долго молчали. Наконец Грузинцев посоветовал:

— А вы все-таки съездите. А то будете потом сомневаться, жалеть. Ведь остались последние километры. Пройдите их, выполните до конца свой маршрут, а там, на берегу моря, все и решите.

— Если вся эта ваша история не завершится так, как мы ожидали, нам будет и грустно и обидно, — промолвил Петрович.

Славка не могла понять, что ее взволновало в этих словах, что в них прозвучало особенное.

— А если я захочу вернуться, вы возьмете меня? — спросила она.

— Вот вам моя рука.

Славка от суеты сборов, от всех дорожных вещей, от определенности решения почувствовала прилив силы и бодрости. А у Аси при мысли, что все уже отрезано, что потеряна Славка, что уходит в прошлое Грузинцев — заненастило на сердце. С болью отрывалась она от бивака геологов. «А может, и мне остаться здесь? — подумала она. — Пойти со Славкой в геологический?» Но тут же отбросила эти мысли, как предательские.

Славка сказала: «Все это детство. Подумай-ка сама, туда ли едешь?» Нет, нет! Вечно будет тревожить ее пылинка дальних стран на ноже карманном. Ей хочется увидеть мир, она любит дороги, просторы, она поплывет в южные гавани, с ней произойдут в ее скитаниях сотни событий. Ей нужен мир, и полет на Марс. Но это будет не прогулка фантазерки. Это будет суровая, будничная работа. Она же не девочка — понимает.

Расставание

Это был прощальный маршрут.

Июльское солнце обрушивало на тайгу потоки света и жары. Разморенная, распаренная тайга вспотела капельками смолы, пахла хвойным настоем. Птицы слетались к бурлящим ручьям. Старый лось с огромными рогами не вылезал из озера, фыркал, жевал кувшинки.

Ася едва успевала за Грузинцевым. Она думала о том, что придет время, и где-то здесь будет поймано ускользающее коренное месторождение. А потом вырастет прииск. Он будет напоминать о геологах, а значит, немножко и о ней, Асе. И так ее удивила эта мысль, что она заговорила об этом с Грузинцевым:

— Знаете, о чем я думала сейчас? Вот я умру, и меня забудут. Ведь так же? Но нас — понимаете? — нас не забудут. Всех вместе не забудут. Наши дела, наши прииски, города, книги, песни не забудут. Пройдет тысяча лет, и нас, только всех нас, будут помнить. У одного человека есть смерть, а у народа ее нет. Давным-давно жили эллины. А мы и сегодня почитаем эллинскую культуру. Значит, смерть не так уж страшна? Нужно только со всеми вместе и думать, и жить, и работать.

Ася говорила и сама удивлялась своим мыслям. Они казались ей новыми, никем еще не открытыми. И сосущая тревога пиявками отваливалась от сердца.

Грузинцев пристально смотрел в глаза Аси, явно не видя ее. Потом он оторвался от каких-то своих мыслей и ласково усмехнулся.

— Должно быть, все проходят через отчаяние, когда впервые столкнутся со смертью. Я тоже открывал для себя эти древние истины. И чувствовал себя Колумбом.

Уже вечерело. Они спускались с сопки. Языки каменных осыпей, нагретые за день, дышали теплом.

— Абай сказал величественные и грустные слова: «Мир — океан, времена, как ветры, гонят волны поколений, сменяющих друг друга». О смерти думают или в юности, или в старости, а для меня ее сейчас нет. Жизнь хороша, и не стоит ее отравлять мыслями о ведьме с косой. Думаю, что еще отмахаю лет сорок.

— Сорок лет! Как это много, — проговорила Ася, — через сорок лет... вы меня и не вспомните.

— За сорок лет встретишь тысячи людей...

Ася как-то странно, вроде бы умоляюще, посмотрела на него, сломила ветку с березы. Грузинцев уловил необычность этого взгляда.

— А вы меня через сорок лет вспомните?

— Я-то вас вспомню, — тихо ответила Ася, покусывая горький листок. — Как же забыть вас? Ведь вы первый и, наверное, последний... геолог в моей жизни.

И Грузинцев услышал в этих словах нежность и печаль. Удивленно посмотрел он на Асю, почти поняв все.

Между сосен клубился дым костра, слышался голос Максимовны, стучал топор, белели палатки.

— Ася, — тихо позвал Грузинцев. Она торопливо уходила. — Ася!

— Поздно... Уже поздно... пора ужинать, — откликнулась она и бросилась к палаткам...

Ася завязала рюкзак. «А зачем оно, море?» — спросила она себя. И когда уже все ложились спать, она снова спросила себя: «А зачем оно, море?» И тут же тоской разлуки налилось сердце. Славка уже спала. Ася вылезла из палатки. У гаснущего костра, как обычно, недвижно сидел Петрович. Ася долго и ласково смотрела на эту одинокую фигуру, озаренную трепетным пламенем.

— Пойдемте в лес, — громким шепотом позвала она. — Мне хочется проститься с этими местами.

Петрович молча поднялся. Они шли среди елей, пересекали лунные поляны. Глухие дебри. Ася нащупала пенек. От мха он был меховой. Она села и шепнула:

— Давайте послушаем тишину.

Ах, какая нерушимая тишина! А сквозь навесы ветвей просочилась струйка луны и льется и цедится на белый цветок, на замшелую валежину.

И кажется Асе, что живут только одни запахи. Вот сосенка — она чадит смоляным ароматом, она в нем, как в облаке. Рядом лиственница — под ней разлилось озеро сладковатого запаха.