Встречи
Шрифт:
Темная, беззвездная ночь за окном… Чирская! Почему там оказалась танковая дивизия СС? А что, если Вейхс соберет именно в районе Чирской свои резервы? Это вполне возможно. Ведь Паулюс наверняка считает, что со Сталинградом покончено.
Как он устал, как дьявольски устал и не может сосредоточиться на чем-нибудь одном. Заснуть! Нужно заснуть… Обязательно заснуть…
Когда же наконец он напишет письмо Виктору?..
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Утро последнего дня перед наступлением Ватутин провел в штабе Коробова. Надо было в последний раз проверить, все ли
Коробов вел совещание командиров и замполитов деловито: коротко, не тратя лишних слов, спрашивая каждого о том, как подготовились к наступлению его части.
Ватутин с напряженным вниманием слушал доклады комдивов, иногда одним-двумя меткими вопросами определяя, что и у кого не вполне додумано, не доделано, не уточнено.
Сидя рядом с Коробовым и слушая доклады, то подробные и витиеватые, то суховатые и лаконичные, он оглядывал расположившихся вокруг командиров. Это были уже немолодые люди, за плечами у них были и гражданская война, и долгие годы партийной работы в армии, и Халхин-Гол, и тяготы первого года этой суровой войны.
Но сейчас с каким-то особенным вниманием он смотрел на каждого из них, подолгу задерживал взгляд то на одном, то на другом лице.
Вот, склонившись над планшетом, что-то быстро записывает полковник Яковлев - командир артбригады. Иногда он вскидывает кверху свое острое, отмеченное редкими крупными рябинками лицо и сосредоточенно глядит на Коробова немигающим взглядом. Рядом с ним удобно расположился на скамейке командир кавалерийского корпуса генерал Свирщевский. Он откинул полы расстегнутой шинели, разложил перед собой на табуретке карту и каждый раз, когда Коробов называет тот или иной населенный пункт, наклоняется над ней, не спеша постукивая карандашом. Весь его облик выражает спокойствие и неторопливость.
Ватутин вспомнил, как однажды на маневрах под Минском Свирщевский попал в трудное положение. Ну и горячился же он тогда - сердился, волновался, весь кипел!.. А теперь и не узнаешь человека, видно, научился сдержанности!
Ближе к дверям сидят два полковника - командиры стрелковых дивизий Чураев и Федоров. Федоров еще недавно командовал полком в Сталинграде, а сейчас во главе новой сформированной дивизии только что прибыл на Юго-Западный фронт. Ну, ну, посмотрим, как-то покажет он себя на новом месте. Ну, а Чураев, этот Чураев… Впрочем, Коробов уверяет, будто он здорово подтянулся и прекрасно провел последние учения. Предположим… Во всяком случае, если не на Чураева, то на Коробова положиться можно.
В самом углу блиндажа, откинувшись к стенке, сидит Береговой. Лицо у него напряженное, озабоченное; он часто искоса поглядывает на Ватутина и сразу же отворачивается, как будто боится встретиться с ним глазами.
Ватутин уже несколько раз наталкивался на его беспокойный вопросительный взгляд. «Вот такое же было у него лицо, - думает он, невольно улыбаясь, - в Полтавской школе, на занятиях по тактике». И чтобы успокоить Берегового, он издали одобрительно кивает ему головой и круто поворачивается к Коробову.
Коробов дает командирам последние указания. Его крупная изжелта-седая голова и широкие костистые плечи склонились над картой, большие руки движутся уверенно и деловито. Когда, обсуждая что-то с полковником Чураевым, он закрывает своей тяжелой ладонью какой-то участок карты, кажется, что вот точно так же - неторопливо, обдуманно
и прочно - займет он те километры земли, которые сейчас сеткой условных обозначений лежат у него под рукой.За недолгое время совместной работы Ватутин оценил в Коробове трезвый ум, спокойствие и твердость, умение рисковать, его готовность просто и щедро отдавать делу все свои силы без остатка.
– Нет ли у вас еще замечаний, товарищ командующий?
– обращается Коробов к Ватутину.
– Нет, - отвечает Ватутин, подымаясь с места.
– Все уже как будто сказано, Михаил Иванович. Я добавлю всего несколько слов.
Он поднялся и обвел взглядом командиров. В блиндаже стало тихо. Каждый ждал последнего, напутственного слова командующего фронтом.
– Я, товарищи, не буду вас агитировать, - с легкой усмешкой сказал Ватутин.
– Вы все здесь люди опытные, сами большие начальники. Я буду следить за успехами каждого из вас. Если будет трудно, сделаю все, чтобы помочь. Но помните: нам много дано, с нас много и спросится.
Коробов отпустил командиров. Блиндаж на минуту наполнился шумом отодвигаемых скамеек, прощальным говором, скрипом сколоченной из сырых досок двери - и все стихло.
– Разрешите закурить, товарищ командующий, - сказал Коробов, доставая папиросы.
В каких бы чинах и званиях ни были военнослужащие, но это неизменное «разрешите закурить» произносится солдатом перед сержантом, капитаном перед майором, генералом перед генералом еще более высокого звания - это неизменный долг воинской вежливости.
– Курите, курите, Михаил Иванович, - сказал Ватутин лукава.
– Но ведь вы, кажется, бросили курить?
– Было такое дело, товарищ командующий, - сокрушенно ответил Коробов, разминая в пальцах папиросу.
– И клялись, что никогда и в рот не возьмете этого проклятого курева! Так ведь?
– Так точно! Этими самыми словами клялся… Но как начали готовить наступление, так сразу опять и закурил.
– Волнуетесь, стало быть?
– Волнуюсь, товарищ командующий, очень волнуюсь. Да и как не волноваться?.. Я примерно подсчитал - мы должны поймать в мешок и запереть несколько сот тысяч гитлеровцев. В истории войн такого еще не бывало.
– Да, в истории войн такого еще не бывало, - повторил Ватутин, прохаживаясь по блиндажу.
– Вот ты и представь себе, Михаил Иванович, - усмехнулся он.
– В академиях-то наверняка после войны будут изучать, какие решения принимал командарм Коробов, армия которого наступала на направлении главного удара. Смотри, как бы не пропесочили…
Коробов засмеялся.
– И еще как пропесочат. Скажут: опоздал старик ввести в прорыв танки, не использовал такую-то балку для скопления пехоты, замедлил темп, растянул коммуникации… Ну, это все шуточки, товарищ командующий.
– Коробов потушил недокуренную папиросу о край медной гильзы от снаряда, заменяющей пепельницу, и поднял на Ватутина усталые серьезные глаза.
– А все-таки…
– Что все-таки, Михаил Иванович?
– Ватутин подошел к столу и, подвинув стул, сел рядом с Коробовым.
– Что все-таки?.. Ты знаешь, сегодня я говорил со Ставкой… Мы не можем не выиграть этого сражения.
– Да. Не можем, - тихо повторил Коробов и, придвинув к себе карту, взял в руки карандаш.
– Скажи, Михаил Иванович, - вдруг спросил Ватутин, - ты хорошо знаешь Берегового?
Коробов насторожился:
– Да, в общем, знаю, конечно… А что, Николай Федорович?
Ватутин постучал пальцами по столу.