Вторая попытка

Семнадцатое апреля

Мои образовательные перспективы на следующий год.

Когда станет ясно, что в Колумбийский университет меня не приняли (и мне не хочется идти ни в один вуз, в который меня зачислили).

Пьедмонтский университет. Комната, которую предстоит делить с Называй-Меня-Шанталь. Меня стошнит от местного гламура.

Клоунское училище братьев Ринглинг. И кличка у меня будет Динки Думбасс.

Университет имени Мак-Доналдса. Я уже знакома с их долларовым меню.

Девятнадцатое апреля

Клоунское училище братьев Ринглинг закрылось в прошлом году!

ЧЕРРРРРРРРТ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Двадцать третье апреля

Почтальон — Сатана.

Двадцать седьмое апреля

Почему это у меня никогда не получается приходить в восторг по какому-либо поводу?

Меня прокатили, прокатили, прокатили — так обидно, что я даже не могла радоваться солнцу, мне казалось, что я разлечусь на тысячу миллионов кусков. Тело переполняла кипучая энергия, и я знала, что должна избавиться от нее. Я пыталась успокоиться с помощью техники глубокого дыхания и мини-медитаций, но ничто не могло удержать меня от того, чтобы совершать то, о чем мне было даже сложно подумать.

Я зашнуровала кроссовки и отправилась на пробежку. Именно. Я послала к черту брехливую псину на заднем дворе и пришла к выводу, что йога не для меня. Дома никого не было, и я подумала, что никто не узнает. Даже если меня застукают, какое кому до этого дело? Отец вряд ли будет настаивать, чтобы я вернулась в спорт, время-то упущено.

Я не бегала уже месяцев шесть. И после первой сотни метров мое тело запротестовало.

КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ЭТО ДЕЛАЕШЬ?

Но я заставляла себя двигаться. Через некоторое время я почувствовала, что вошла в старый и знакомый ритм. И поняла, как я по этому скучала. Не по соревнованиям, а по простому бегу. По себе. Вот кто я: просто бегунья.

На протяжении своего сорокапятиминутного променада я почти не думала о своем главном вопросе. Да и вообще ни о чем. Меня ждут стиснутые зубы, нахмуренные брови и потный лоб.

— ЧТО ЗДЕСЬ ТВОРИТСЯ? — завопил отец, как только я вошла в дверь.

— Я просто пробежалась, — ответила я, убежденная, что психанул он по этому поводу. Если я могу бегать по улицам, то и по стадиону пару кругов нарезать для меня не проблема. Но дело оказалось не в этом.

— ЧТО ЭТО ТАКОЕ?! — дико закричал отец, размахивая конвертом у меня перед носом.

Я выхватила его из рук. Толстый конверт из колледжа Колумбийского университета.

— Джессика Линн Дарлинг! Что это такое?! — закричала мать.

Конверт уже был вскрыт.

— Ну, вы уже посягнули на мою личную жизнь, вот и скажите мне…

— Ты не поедешь в Нью-Йорк! — хором закричали они.

Я вытащила письмо. Оно начиналось со слов: «Поздравляем! Вас зачислили в Колумбийский колледж, класс 2006 года».

Боже мой!

«Мы приносим свои извинения за задержку по вине технических проблем…»

БО-ЖЕ-МОЙ!

«…и мы сожалеем, если по этой причине у Вас возникли какие-либо неудобства».

Неудобства-шмеудобства! Пытка ожиданием была еще цветочками по сравнению с пыткой зачисления, поскольку реакция родителей была столь грозной и ужасной, что я даже и не предполагала, что такое может быть.

— Ты поедешь в Пьедмонт со стипендией.

— Нет. Это место — полное дерьмо.

— Мы не будем платить за тебя, если ты пойдешь в вуз, который расположен возле Граунд Зеро!

— Колумбия вовсе не рядом с Граунд Зеро! Это в ста кварталах!

— Знаешь, почему? — спросил мой отец. — Потому что террористы не стали бомбить Гарлем! Это уже не военная зона!

Мы прекратили ругаться, когда охрипли.

Я не сдамся. Ни за что. Меня не волнует, что мне придется одалживать миллионы и впахивать на тысячах работ. Борьба того стоит. Я это знаю.

Двадцать восьмое апреля

Я думала, что прием гостей в доме невесты с преподнесением свадебных подарков, — самый мучительный ритуал в современном обществе, со всеми этими суеверными традициями, вроде разрезания ленточки и прочего.

Но сегодня я поняла, что есть кое-что похуже.

Преподнесение подарков будущему ребенку.

Никого, кроме меня, не смущали полнота и пот, льющийся с лица будущей матери. Бетани не могла развернуть больше трех подарков подряд без того, чтобы не отлучиться в туалет пописать. Это делало и без того медленный и мучительный ритуал еще более медленным и мучительным.

И будто бы это мероприятие не было таким тошнотворным, моя мамочка распиналась слащавым ути-пути тоном, чтобы скрыть, что она все еще бесится из-за Колумбии. Когда троюродная тетка, или четвероюродная сестра, или бог знает кто еще, с кем я имела родственные связи, но едва знала, задавали мне вопрос, мама повторяла игриво один и тот же ответ.

— Джесси приняли во все вузы, куда она подавала заявление! — говорила она, обнимая меня за плечо и сжимая чуть сильнее, чем нужно. — Она еще не решила. Мы дадим вам знать, как только она примет решение.

А я просто стояла, тупо и отмороженно улыбаясь.

Наконец мне на помощь пришла Глэдди.

— Джей Ди! А ну-ка, паркуйся рядом!

На ней был небесно-голубой брючный костюм и нежно-розовый берет. Ее ходунки все еще были зелеными, как в День святого Патрика, что встревожило меня. Неужели никто в «Серебряных лугах» не смог помочь ей разобраться с цветами, коль скоро она сама не может?

— Что такое творится, Джей Ди? — спросила Глэдди. — Ты словно таракана проглотила.

— О, я просто ненавижу подобные мероприятия, — вздохнула я, плюхаясь на стул рядом с ней.

— Чегой-то? Чего ты так ополчилась?

Бетани открыла коробку, обернутую в бумагу с буквами алфавита.

— ПОДОГРЕВАТЕЛЬ ДЛЯ БУТЫЛОЧЕК! — закричала она на весь дом.

Глэдди уставилась на свою Подарочную Лотерейную Карточку.

— Тут написано «подогреватель для бутылочек»?

— Да, — сказала я, указывая на верхний левый угол. — Вон он.