Вторая попытка

Все рано или поздно умирают. Мы все обречены, и мне это не нравится. Я не хочу умирать.

Вы можете подумать, что это очевидно, но правда состоит в том, что я никогда не испытывала отвращения к смерти. Я не склонна к самоубийству и все такое, но если я умру, то вряд ли расстроюсь по этому поводу. Ну и не то чтобы я постоянно и навязчиво думала о том, что будет, если я умру, но в действительности я не хочу умирать. Не сейчас во всяком случае, когда я так близка к тому, чтобы покинуть Пайнвилль и начать новую жизнь в Нью-Йорке, жизнь, которой я так долго ждала.

И я помню: тысячи людей, которые явились на работу тем сентябрьским утром, совершили роковую ошибку и умерли.

Никто из моей семьи не был особенно религиозным. Я всегда рассматривала религию, как некий «костыль», поддерживающий людей при мысли о собственной смертности. Я никого не обвиняю — фактически мне бы тоже хотелось обрести такую поддержку, но я не могу, я бы хотела верить в загробную жизнь. Я бы хотела верить в то, что Глэдди сейчас сидит на белом пушистом облаке об руку со своим супругом, развлекая ангелов своими историями.

Но я в это не верю. Я ни во что не верю. Верю, что когда умираешь — умираешь и ничего больше. И иногда, как пророчески возвестила Глэдди в последний раз, когда мы виделись, ты мертв даже если живешь.

Почему место, которого я боюсь, единственное, которое может сделать меня свободной?

Бессмысленно все это.

Четыре дня назад Глэдди смеялась, шутила, играла в игры. Сегодня она лежит в гробу. Бессмысленно. Может быть, мне стоит найти успокоение в категорическом абсурде жизни и смерти? Я не могу перехитрить то, что играет по единственному правилу: в конце оно всегда победит. Не важно, по какому пути я пойду, смерть всегда явится как победитель, так что мне надо просто попытаться наслаждаться игрой в жизнь. Может быть, это имела в виду Глэдди?

Я думаю, что Глэдди была бы счастлива, узнай она, что я почерпнула из ее уроков. Она была твердо уверена: лучше поздно, чем никогда. Я только хочу, чтобы однажды у меня появился шанс отблагодарить ее.

Третье мая

Что со мной происходит? Я самая дурацкая внучка во всей истории рода человеческого.

Сегодня были похороны бабушки. Я знаю, что должна написать что-нибудь о том, как много она для меня значила, однако не могу. Со мной произошло нечто большее, чем смерть.

Прежде чем продолжать, я расскажу вам о своих мыслях.

Теоретически я могу понять, почему некоторым людям так важно взглянуть на умершего в последний раз, но не на ту, не похожую на Глэдди, которую все знали и любили. Ее лицо было восковым, бледным и припудренным тальком. Макияж был нанесен безупречно, брови ровные, помада не размазана, как обычно. Руки аккуратно сложены на груди, в жизни она бы никогда не приняла такую позу. Кто бы ни одевал ее, он не стал надевать ей один из ее забавных беретов. Чем больше я смотрела на эту старушку в гробу, тем хуже мне становилось.

Единственные люди, которые по-настоящему скорбели, были мой папа и Mo. Они оба сидели в первом ряду, ни с кем не разговаривая, погруженные в свои мысли о женщине, которую они любили — каждый по-своему.

Остальные трещали друг с другом о чем угодно, только не о том, зачем мы здесь собрались. Мама суетилась в похоронном зале, словно это была гребаная коктейльная вечеринка, говоря троюродным кузинам и четвероюродным теткам, «как мило» увидеть их снова после вечеринки с подарками новорожденному, невзирая на такой «печальный случай».

Но по-настоящему зажигала Бетани. Скорбящие выстроились в очередь, чтобы похлопать ее по беременному животу. «Так печально, что она не увидит своего правнука», — повторяла Бетани, словно смерть Глэдди причинила больше неудобств ей, чем самой Глэдди. Тошнотворное зрелище.

Когда я больше не могла этого выдержать, то направилась в единственное место, где могла бы побыть одна пару минут, — в туалет. Едва я взялась за дверную ручку, как кто-то схватил меня за руку и втащил за собой внутрь. Я даже не успела обернуться и разглядеть, кто это был.

— Мне… так… жаль…

И снова, чуть сильнее:

— Мне… мне так жаль… Джессика. Я…

Маркус. У него не было слов.

— Я знаю, — прошептала я.

— Глэдди была отличная, — сказал он. — Настоящая оригиналка.

— Да.

— Мне она безумно нравилась.

— Я знаю.

— Я буду скучать по ней.

— Я… — Это все, что я сказала, прежде чем превратиться в хлюпающий носом кулек.

Маркус обнял меня, я зарылась лицом в его грудь, вдыхая его запах, который напоминал горящие листья поздней осенью.

Когда я отстранилась, то обнаружила, что его галстук в горошек залит моими слезами.

— О боже, — застонала я, когда поняла, что натворила. — Я отвратительна.

— Все нормально, — засмеялся Маркус и взъерошил мои волосы. — Это же просто старый галстук, помнишь?

Я помнила. Это был тот самый галстук, который был на нем, когда он впервые заговорил со мной, когда все началось между нами… Я знала, что он надел его с умыслом.

Он притянул меня к себе, близко-близко.

— Маркус, — прошептала я.

— Джессика, — отозвался он.

И…

Господи боже.

Непонятно, кто начал первый, но наши губы встретились — его и мои, наши — влажные, заплаканные и… совершенные.

Когда мы целовались, я чувствовала, что меня окутывает долгожданное спокойствие.

Мы целовались, и это было как возвращение домой после долгого путешествия. Маркус и я целовались, целовались, целовались и не хотели снова покидать это гостеприимное место.

ТУК-ТУК-ТУК.

Я оторвалась от Маркуса, к которому присосалась так крепко, что мы, видимо, были похожи на вакуумную сковородку.

— Там кто-нибудь есть?

Бетани!

— Черт, — прошептала я.

— Джесси, ты там?

Маркус вытер с подбородка мой блеск для губ, словно промакивал рот после утренней яичницы с беконом.

— Нехорошо заставлять ждать глубоко беременную женщину, которая сейчас лопнет!

Я взглянула в зеркало.

— Черт побери, — снова прошептала я.