Вторжение

За кольцом стен слободы кипит какая-то «домашняя» суета: женщины, среди которых действительно встречается много красивых татарок, что-то аппетитное варят в котлах на открытых кострах. А несколько смуглых черноволосых девушек, замерших в очереди к колодцу, сразу потупили взгляды при нашем появлении… Мальчишки помладше снуют с вязанками дров — а встречные мужи-казаки шапок не ломают, но атаману кланяются уважительно. Чувствуется дух вольного Дона!

Практически сразу вслед за нами увязался хвост из местных мальчишек, следующих меж шатров короткими перебежками. Насколько мне известно, жизнь юных казачков никак нельзя назвать легкой! Молодого отпрыска мужеского полу воспитывают гораздо строже, чем девочек-казачек; его жизнь протекает в постоянном труде — и обучению ратному искусству. Уже с трех лет мальчишек приучают к верховой езде, а с пяти они начинают помогать со скотом — и ездить на конях самостоятельно. Пахотой, правда, настоящие казаки не занимаются — чтобы не привязывать свои поселения к конкретному месту пашен, и не демаскировать их перед татарами. Хотя в тоже время имеются и более крупные городки, не меняющие своего положения — например Черкасск, столица Войска Донского — и они-то как раз нуждаются в собственном зерне. Но и здесь землю пашут не сами казаки — а беглые крестьяне, именуемые на Дону «бурлаками». Далеко не все беглые, к слову, становятся казаками…

Ну а казачат обучают стрелять с семи лет, рубить саблей — с десяти. И к слову, это поколение будущих «вольных воинов» — возможно первое «природное». То есть родившееся от казаков, только к началу семнадцатого века решившихся всерьез пустить на Дону корни… А столь ранее обучение казачат ратному искусству вкупе с владению лошадьми, уже скоро даст свои плоды! Лет так через двадцать, во время захвата донцами Азова и последующего «Азовского сидения», казачья конница впервые себя покажет на поле боя, не только на равных сойдясь с крымскими и ногайскими татарами, но и разгромит их на реке Кагальник!

Впрочем, не стоит также думать, что времени на игры у казачков не остается. Сам атаман или крестный отец строго следит, чтобы мальчиков не нагружали сверх меры, чтобы позволяли веселиться и играть со сверстниками. Но и в играх присутствовал элемент обучения работе или воинскому искусству.

Казачество всегда стремилось стать лучшим в том ремесле, с которым шагало вместе на протяжении всей истории — в военной службе…

Вскоре мы добрались до одной из немногочисленных полуземлянок, отстоящей в стороне — и служащей, как видно, чем-то вроде тюремного поруба для пленных или впавших в буйство казаков. Судя по числу лошадей (включая и крепкого вороного жеребца воеводы), стоящих на привязи — здесь уже собрались и все старшие офицеры города, и «языка» также успели доставить.

— Проходите. — напряженно молчавший всю дорогу атаман толчком распахнул дверь в поруб, пропуская вперед нас с Тапани.

В нос ударило запахом сырости, немытого тела пленника — и крови, да потом сгрудившихся внутри ельчан.

Нас встретил сам воевода:

— Вон он, супостат. — Артемий указал в темный угол, где я разглядел голого по пояс и окровавленного татарина, как видно, крепко посеченного кнутом.

— Разве это было необходимо? — обернулся я к вошедшему в поруб атаману. Но Степан жестко рявкнул:

— А-то как же! Наших служивых из сторожи, что ногайцы в полон взяли, позже нашли у татарского обоза — мертвых. Только вот их не сразу порубили, а в полон взяли, да запытали до смерти… На обоих казаках да служивых живого места не нашлось! Из спин же ратников поганые и вовсе кожаных ремней себе нарезали… Но ничего, мои казачки хоть татарину шкуру и попортили, но еще есть, из чего сделать пояса!

Ответив мне, атаман обернулся к одному из казаков, стоящему возле пленного:

— Что говорит?!

Казак, как видно исполняющий роль толмача, невесело усмехнулся:

— Что придет мурза Шаип-бей — и предаст нас всех смерти, а град огню.

— А ты ему всыпь-ка еще пару плетей, чтобы смертью особо не грозился.

Сказано — сделано. Два коротких удара, сопровождающихся свистом рассекаемого воздуха — и громкими вскриками татарина… После чего атаман с усмешкой уточнил:

— Ну, а теперь что скажешь?

Пленный, однако, лишь с иступленной ненавистью посмотрел на атамана, после чего плюнул ему на сапоги — и что-то с яростью выкрикнул. Харитонов тут же схватился за клинок, намереваясь, как видно, располовинить поганого — но, по-моему, он ведь и ищет быстрой смерти! И прежде, чем трофейная сабля Степана покинула бы ножны, я шагнул к нему и схватил за правую руку:

— Погоди, атаман! Не видишь — татарин смерти ищет? Позволь, сам его поспрашиваю через вашего толмача!

Казачий голова было рванулся в сторону, освободив руку — и смерил меня таким яростным взглядом, что я невольно отшатнулся назад… Однако к атаману тут же шагнул Тапани, положив руку на рукоять пистоля — а молчавший до того воевода веско так заметил:

— Уймись, Степан. Рейтар дело говорит — ногаец ведь взаправду тебя дразнит, хочет, чтобы ты его убил.

Харитонов, услышав воеводу, все же бросил наполовину выхваченный клинок в ножны — еще раз смерив меня гневным взглядом налившихся кровью глаз! — но вслух он лишь негромко заметил:

— Ваша взяла… Ну спрашивай, коли сам вызвался, немчура.

Я только хмыкнул в ответ да покачал головой — после чего обратился к казаку-толмачу, при этом специально добавив в голос спеси, высокомерия и едкой насмешки:

— Скажи татарину, что Елец его мурзе ни за что не взять! У нас две с половиной сотни стрельцов с огненным боем, двадцать две пушки, три сотни служивых всадников да сотня донских казаков! А кроме того, еще с полтысячи городских казаков, что встанут на стены!!! Вся татарская рать отправится на тот свет, коли решится подступить к Ельцу… Да что там, мы мурзу и в чистом поле разобьем, не прячась в крепости! В пух и прах, в хвост и гриву!!!

Юрий Солнцев только хмыкнул, первым поняв мою задумку — но, как кажется, он сильно сомневается в ее успехе. Тем не менее, пленный, подняв красные из-за лопнувших сосудов глаза, жестко усмехнулся — и что-то быстро затараторил, захлебываясь от оскорблений… Вскоре его речь принялся переводить толмач:

— Говорит, что у мурзы его две тысячи ногайских нукеров, а также две сотни крымских панцирных всадников, вооруженных огненным боем — и два турецких тюфяка. Пушки выбьют крепостные ворота — после чего нукеры мурзы ворвутся в крепость и вырежут за гибель его сына и убитых воинов всех живых, от мала до велика…

Воевода недоверчиво покачал головой:

— Пугает?

Атаман же, пытливо смотрящий на полоняника, уверенно ответил:

— Если и пугает, то должен был завысить число татар, следующих к нам по Муравскому шляху. Но две тысячи нукеров для одного мурзы — это уже очень много, а вот про крымчаков с огненным боем да пушками, поганый мог и приврать… Но даже если и не соврал — вряд ли этот Шаип-бей приведет больше людей. Скорее наоборот, меньше.

Воевода согласно кивнул, соглашаясь с доводами Харитонова — после чего жестом пригласил меня и Солнцева покинуть поруб:

— Душно здесь. Ты, Степан Михалыч, полоняника-то еще поспрашивай, поспрашивай… Может, и еще что вспомнит, когда с пристрастием с ним потолкуешь!

Атаман только кивнул в ответ — после чего с о-о-о-чень недобрым видом шагнув к языку, да медленно так, картинно потянул из-за голенища сапога изогнутый нож… И я тут же поспешил двинуться на выход вслед за Артемием, не желая быть свидетелем последующих пыток.

Но все же в дверях меня настиг протяжный, полный нечеловеческой боли крик татарина.