Вторжение

— Особо не ликуйте, братцы. Это может быть и охотничий костерок, и стоянка литовцев. Так что пистоли и пищали заранее зарядить, броню, у кого имеется, поверх стеганок натянуть, кафтанами прикрыть… Кожемяка, пошли пару казаков своих вперед, пусть разведают, что да как.

Люди, уставшие от кажущихся бесконечными петляний по лесам, принялись споро вооружаться и готовиться к бою. Причем возможность скорой схватки — ведь кто знает, с кем предстоит встретиться? — ратников уже нисколько не смущает. Наоборот, все вои приободрились, глаза их буквально засветились, зажглись! Видать бой для них всяко лучше, чем брести по лыжне друг за другом, мечтая лишь о крыше над головой да печном жаре…

Я не стал ждать возвращения дозорных казаков. Просто чуть медленнее повел отряд вслед за донцами, развернув ратников широкой, разреженной цепочкой — да разбив людей на десятки. И по мере продвижения, дымный запах, как кажется, несущий в себе аромат свежеиспеченных ржаных ковриг (вот чего нам особенно не хватало, так это свежего хлеба!), стал только сильнее… Наконец, показались и дозорные — подлетевшие ко мне со счастливыми, буквально светящимися лицами:

— Село впереди, голова! Небольшое, правда, с дюжину домов — но ляхов не видать!

Сказать, что я обрадовался этим новостям — ничего не сказать. Сердце в груди словно подпрыгнуло — а сам я с трудом подавил желание схватить немаленького Татарина в охапку (лучший лучник практически бессменно следует в дозоре), да расцеловать! Но вместо этого, с трудом погасив заигравшую на губах улыбку, я обратился к Кожемяке:

— Никита, бери всех донцов и десяток Семена Захарова, обходи деревню по кругу. Сосчитайте, сколько дорог в нее ведет и куда, да натяните через них веревки над самой землей — как тогда, с литовцами Курцевича… Да оставь смешанную засаду на полдюжины ратников: двух казаков с луками и пистолями, и четверых стрельцов на каждой тропе. И да — веревки растяните саженей за пятьсот от села. А если кто покажется на зимнике — засаде один залп дать по ворогу, да в лес на лыжах уходить! Геройствовать нечего… Главное, чтобы успели упредить остальных.

Казачий голова молча кивнул (ох, неспроста донцы дают своим товарищам прозвища, ох, неспроста!), после чего подозвал к себе стрелецкого десятника, с людьми которого ему предстоит подготовить засаду. Я же обратился к остальным служивым:

— А вы, братцы, покуда еще немного обождите. Негоже будет, коли мы всей толпой к селянам сунемся, а там нас ляхи иль литовцы конные накроют, теплыми в домах возьмут!

Кто-то из стрельцов невесело усмехнулся, негромко произнеся вслух:

— Пусть накрывают. Лишь бы согреться…

Я недовольно покачал головой:

— Коли в грехах покаяться не успеешь, на том свете уж точно жарко будет! Но я туда не спешу — да и остальные наверняка не горят желанием живота лишиться… Ничего, братцы! Уж два дня и две ночи в этой лютой холодине пережили, совсем немного потерпеть осталось… Но упрежу заранее: крестьянам обид никак не чинить, чужого не брать! А кто девку снасильничает или на мужнюю жену позарится, того бить буду смертным боем — несмотря ни на какие прежние заслуги!

Я говорю вполне серьезно — за девичью честь, и уж тем более честь жены местные мужики могут и за топоры схватиться. Понятно, что у крестьян против профессиональных ратников шансов нет, но лить кровь своих по такому поводу… Уж лучше показательно наказать потерявшего берега воина, поддавшегося соблазнам и нарушившего мой приказ — заодно и остальным урок будет!

Впрочем, несмотря на мой грозный вид и притихших стрельцов, оставшиеся черкасы не удержались от похабных ухмылок:

— А ежели сговоримся полюбовно?

Посмотрев в озорные глаза открыто улыбающегося весельчака (Иваном кличут), я рыкнул, положив руку на рукоять сабли:

— Полюбовно — это когда грозишься, что прирежешь, коли заверещит? Я же сказал: баб замужних не трогать, девок молодых не позорить. Если вдовы есть — то по согласию, но не против воли. Кто снасильничает — лишу живота… Веришь?

Посерьезневший казак хмуро ответил:

— Да верю, голова, не серчай. Шуткуем же!

Я заметил уже чуть мягче:

— Так оно можно и до дыбы дошутковаться… Ладно братцы, недолго уже ждать нам осталось. А чтобы потеплее было, разгоните кровь: попрыгайте на месте, руками помашите… Ну, и кто желает — можем побороться.

Последнее предложение я озвучил больше в качестве шутки, зная, что благодаря физическим данным «Орла» мало кто может помериться со мной силой. Но тут товарищ «пристыженного» мной зубоскала — рослый такой запорожец, Ефимом кличут — с интересом посмотрел в мою сторону, после чего неожиданно предложил:

— По-татарски, на кушаках? А чего бы и нет, голова…

Я только хмыкнул, принявшись неспешно сбрасывать с себя зброю — но тут подал голос Богдан:

— Откажись лучше, Тимофей Егорьевич — Ефим на кушаках кого хочешь поборет. Он в полоне у крымчаков побывал, там насмотрелся — да и бороться его заставляли. А после того, как казаки его вызволили, он в конной сшибке с татарами выхватил нехристя из седла за кушак, да с такой силой швырнул под копыта коня, что у поганого и дух вон! Тут одной силы недостаточно, тут ухватки знать надо…

Теперь уже я с интересом окинул взглядом Ефима с головы до ног так, словно вижу его впервые. Рослый, кажущийся долговязым — он не ниже «Орла» (ну, то есть меня в теле предка), но кажется заметно более худым и щуплым. Однако у таких парней бывает крепкая кость, жилистые руки — и немалая сила! Хм, вот значит как — «профессиональный» борец…

— Я все же попытаю счастья.

Богдан пожал плечами, мол, я предупреждал — но на губах его заиграла лукавая улыбка. Ну конечно, ждет, когда его подчиненный меня уронит, сбив спесь со стрелецкого головы! В свою очередь мои ратники начали окружать нас, замыкая кольцо для поединщиков, с немалым интересом посматривая то на меня, то на Ефима: ну еще бы, какое неожиданное развлечение!

Между тем, также отложивший всю воинскую зброю в сторону, борец-черкас уже двинулся ко мне навстречу, разведя пока что расслабленные руки в стороны:

— Ну, голова, давай что ли, за кушаки браться…

— Ну, давай. Гриша, тогда по твоей команде.

Долгов, единственный из присутствующих не оценивший предстоящий забавы и взирающий на меня с явным неодобрением, нехотя кивнул. Тогда мы сошлись с Ефимом, и каждый крепко схватился за пояс-кушак, пару раз дернув его для проверки — а то еще развяжется при сильном рывке!

— Готовы? Давай!

Но еще не успел десятник подать команду, как запорожец неожиданно резко и сильно рванул меня на себя и вверх, намереваясь перебросить через грудь — практически прогиб, е-мае!!! Не ожидавший такого поворота событий — и откровенно говоря, такой удали и скорости от внешне не очень могучего казака! — я едва успеваю обвить голенью бедро противника изнутри. В сущности, классика защиты от суплекса… Мы вместе рухнули наземь — причем Ефим на спину, а я приземлился сверху, заставив казака негромко охнуть от боли. Как в таких ситуациях говорится — выбило дух?