Выстрел
Шрифт:
– Нужно идти, - сказал Борис.
Холодно. Непонятно, ноябрь по календарю значится, как осенний месяц, а погода - как зимой или даже хуже: снега практически нет, а влажность замерзает, и кажется, что на улице минус десять, хотя на самом деле - всего около ноля… Голый асфальт платформ ещё резче контрастирует с этим осенне-зимнем воздухом: он кажется холодным и засохшим, как и всё вокруг. Поезда греют бело-жёлтыми окошками, а с потоками ветра передаётся печаль.
– Пока, Шурка!
– Пока, Антон! Славка, не грусти!
– Ага…
– Пассажиры, побыстрее пожалуйста, поезд скоро отправится!
Вагон дышал паром дороги. Странно так: вот он Шурка со своим папой
– Я буду скучать, - выдавил Тошка, глядя в синие глаза отца.
– Ну… - Вздохнул папа, - не надо скучать… Это всё временно, а потом мы снова будем вместе…
«Ненадолго…» - отозвался Антон и сказал:
– Ага…
– Сынок, береги маму и Славку – ты за старшего у меня…
«Ага…» - и уже ничего не ответил – не смог. Грустно.
– Славка, - папа присел на корточки перед братом, - не вешай нос! Всё нормально будет…
Славка только тихонько прижался к отцу…
– Оль, как приедете, звони!
– Обязательно!
… И вот уже папа рядом с Шуркой и дядей Валерой. И тоже рядом и уже – далеко. Потому что не спеша стала уходить платформа. Точнее поезд стал уходить, неспешно прощаясь с платформой и вокзалом – муравейником.
Почему так быстро летит время? И почему так скучаешь, когда расстаёшься с дорогим человеком? Вроде и знаешь, что с ним всё в порядке, что встретишься ещё, а щемящая тоска нет-нет да и всколыхнёт в памяти свежие воспоминания. Тошка попытался её прогнать, глядя в тёмное окно с мелькающими ниточками фонарей: «Шурка приедет к нам под Новый год! Это всего через полтора месяца. И отец тоже… А полтора месяца – это всего шесть недель…».
По отцу он скучал сильнее, чем по другу. Может из-за притаившегося ощущения вины? Да вроде они с ним помирились…
… Когда в тот злополучный вечер отец обессилено сел на диван, Тошка словно проснулся. Тревога нарастала в нём, когда они ждали его с Шуркой возле кинотеатра, усилилась – когда вернулись домой и увидели там только взволнованных мам, и поглотила его двумя страшными часами неизвестности, когда они с Шуркой, притихшие и виноватые, молча слонялись по комнатам. Каждое движение воздуха, каждая вещь в доме передавали напряжение, словно ток по невидимым проводам. А это напряжение колыхало в Тошке мутное и тяжёлое чувство вины. Двойной вины – потому что он, он поссорился с отцом… Помирись он с ним раньше – не пошли бы они с Шуркой в тот вечер в кино – остались бы играть с ним в шахматы или смотреть фильмы дома… Или позвонил бы ему Тошка, сказал что они задержатся… А теперь… Что теперь делать?!
Тревога разлетелась вдребезги от звонка домофона. Как радостно запрыгало сердце у Антона, когда он услышал в нём голос отца! Он подскочил к дверям. Виноватое ожидание отзывалось в нём какой-то внутренней дрожью: внешне он был спокоен, а внутри всё комкалось, спорило, боролось и... робко надеялось помириться… Распахнулась открытая дверь, и напряжение словно стало утекать в неё. Тошка был готов броситься к отцу, и обнять его, как раньше, но почему-то не смог. Он стоял и смотрел на него и на незнакомого парня, который пришёл вместе с ним. Лишь когда папа вдруг побледнел и быстро сел на диван, пройдя мимо Антона, он испугался, собрался с силами, и, словно разбил стеклянную стенку, выросшую между ними. Бросил в неё камешком, и она со звоном рассыпалась, а Антон услышал в этом звоне свой голос, почему-то незнакомый и очень тихий:
– Папа! Прости меня! – и растаял в прижавших его к себе тёплых руках отца… Почему он не помирился с
ним раньше?…Славка молчал. Скучал по отцу? Или волновался за Юру? Тошка тоже тревожился: телефон упорно отвечал долгими гудками.
Юра Антону понравился. Может, открытой улыбкой, может быть, внимательным добрым взглядом, в котором вспыхивало неподдельное сочувствие, когда он расспрашивал Славку и слушал его рассказы, а может, Антон просто был ему благодарен за отца. А может быть - и всё вместе… Жаль, что в тот вечер он недолго побыл у них – допил чай и ушёл к себе домой. И обещал прийти в субботу, пообщаться с ребятами перед отъездом…
Славка не задавал никаких вопросов! Это совсем было на него не похоже…
Почти не задавал - всё же был один вопрос, на который Антон толком ответить так и не смог. Вечером он забрался на полку к Антону и, улегшись на живот, стал смотреть в окно. Антон не удивился – в поезде они часто так ездили: хорошо было просто молчать и ощущать рядом присутствие близкого человека. Он любил дорогу и вечернее постукивание звонких колёс, любил тихое дыхание Славки. Это отдалённо напоминало ему о прошлом лете – трудном, беспокойном, но подарившем ему младшего брата. В Славкиных глазах отражались редкие жёлтые и голубые огоньки. В вагоне было светло, но Тошка сейчас был там, в мелькавшей за окном темноте и в своих мыслях. Славка вдруг спросил:
– Антон… Скажи, а у тебя было такое чувство, как будто тебя делят на части? Будто ты разрываешься между людьми и не знаешь, что делать?
Тошка вздрогнул. Посмотрел на Славку: тот ждал ответа, какой-то подсказки.
– Было, Славка.
Кажется, брат не знал о том ночном разговоре, разрушившим их с отцом мир. Тошка старался не вспоминать его: он не представлял, что ответит отцу, если тот снова заговорит с ним о переезде, и боялся, что они снова поссорятся. Он не хотел уезжать, он понял, что очень скучает по Шурке… Что не сможет он без друга… Быть может, вокруг всё будет лучше, только вот внутри у него, у Антона, будет пусто и безрадостно… А если ещё и заберут у него Славку…
К счастью, папа больше не затрагивал эту тему. Может, он передумал?
Антон старательно прогонял эти сумбурные мысли. Порой они затихали, но всё равно тоскливое чувство занозой сидело в нём. Присутствовало. Как он прочитал однажды в «контакте», на страничке у Кеши: «Все пчёлки, как пчёлки - летели мёдом, а одна такая маленькая, мерзкая и злая позади всех тащила баночку дёгтя». Вот такая пчёлка и сидела в нём, иногда просыпаясь и надоедливым жужжанием отравляя радость каникул.
Дни шли своим чередом, наполняясь разными событиями, но неудержимо придвигая время расставания. Тошка был занят обсуждением Шуркиных самолётов, помогал ему заливать в интернет новые фотки, вечерами смотрел какой-нибудь новый фильм: у друга был очень быстрый интернет и фильмы скачивались за несколько минут. Вдобавок, дядя Валера раздобыл где-то настольный футбол, и теперь они подолгу торчали за ним.
Хорошо осенними сумерками сидеть в тёплой светлой комнате, обмениваясь какими-нибудь пустячными фразами или шутками, глядя, как дрожит на светленькой Славкиной макушке от смеха пушистый чубчик, или как задумчиво покусывает губы серьёзный Шурка… Пить горячий шоколад, который так вкусно варила им Шуркина мама, и всеми клеточками своего тела ощущать уют тихого вечера. За окном по мокрой дороге шелестели автомобили, за стенкой о чём-то разговаривали их отцы. Тошка изредка прислушивался к доносившимся оттуда обрывкам слов и приглушенному смеху: раскатистому – Шуркиного и бархатному и очень заразительному – его папы, и улыбался сам. Время замирало, наблюдая за ними, и совсем не собиралось спешить…