Wolf's mint

Медленно Бейлиш скользил пальцами внутри, растягивая удовольствие, заставляя рыжеволосую невольно подаваться бедрами навстречу его движениям, чтобы через мгновение, скользнув большим по клитору, заставить с невольным стоном выгнуться, впиваясь в его руку. Санса смотрела на него широко раскрытыми глазами, закусив нижнюю губку и… Седьмое пекло! Она вздрагивала и соблазнительно вздыхала приоткрытыми губами, прикрывала глаза не в силах вынести столько наслаждения. Мизинец усмехнулся, ведь он только начал, а она уже забывалась в своем, пока еще неосознанном, желании.

О небо! Когда Санса застонала и, вцепившись в его волосы, развела ножки шире, сделала движение бедрами вперед, неосознанно буквально нанизываясь на пальцы, Бейлиш уже начал сомневаться в том, что девушка не находилась под действием более чем одного бокала вина. Всегда сдержанная миледи с Севера, сейчас она походила на шлюху. Уголок его губ искривила усмешка от такого ее откровенного желания. Вечная ночь! Она очень хотела его.

Если бы его рыжеволосая пташка, которая буквально извивалась, пока он неспешно скользил в ней пальцами, играя с клитором, знала о том, сколько раз он проделывал это с ней, стоило ему лишь на мгновение закрыть глаза. Что бы она сказала, узнай, что вместо двух девочек из его борделя в Королевской гавани, к которым никто не мог больше прикоснуться, кроме него, и с которыми он мог снять только физическое напряжение, Пересмешник представлял ее? Сейчас Лорду Харренхолла на это было наплевать, сейчас, пускай и не надолго, она принадлежала только ему. В глубине души понимая, что лишь безнадежность толкнула волчицу в его руки, заставив ее отдать в качестве «платы» за его помощь единственное, что оставалось у нее, он все же надеялся на, казалось, невозможное. Петир надеялся на то, что было что-то еще, что-то больше.

Когда-то, в другой жизни, всё, что он просил у её матери — платок, маленький кусочек ткани, с вышитым на нём гербом дома Талли - прыгающей форелью, но даже этом ему было отказано. Кэт, которую он так любил, отдала его Брандону Старку. С тех пор, Мизинец привык к тому, что все в нем, кроме изворотливости и лжи, было глубоко спрятано и лишено возможности выбраться на этот свет. Так почему же сейчас, с ней, своей рыжеволосой пташкой, он позволил всему, что уже, казалось, давно позабыто и умерло, вновь появиться на свет.

Быть может, все дело было в их такой внезапной близости? Пересмешник знал, что не так много людей считали его угрозой. Он делал всё возможное, чтобы его считали своим другом, переставали опасаться. А потом… Потом — для тех, кто ему доверился, было уже слишком поздно. Его пташка боялась, потому что знала его, как никто другой. Она боялась его, потому что сейчас она приблизилась к нему настолько близко, насколько до этого не удавалось никому, кроме ее матери. Но даже ее мать недостаточно хорошо изучила Лорда с Перстов, до конца считая своим младшим братом и не более.

– Тебя я не предам. Никогда. Верь мне… - его шепот окутывал волчицу. – Доверься, я подарю тебе Север. Я посажу тебя рядом с собой на железный трон.

За последние годы для него не было ничего столь томительно сладко, сколь ее поцелуи. Ошибался ли он, полагая, что Пташка безумно истосковалась по чьему-то теплу или же она нуждалась именно в его тепле? Знала ли она вообще, какого это – чувствовать чьи-то нежные, ласкающие прикосновения, идя по тонкому канату между теми и этими? Или же у нее просто не было возможности и ей не подобало? Его красавице пришлось слишком многое пережить, чтобы осознать себя волчицей.

Постепенно, не торопясь, Мизинец раскрывался перед Сансой, словно позволял ей становиться невольным зрителем его игры, испытывая от этого какое-то извращенное удовольствие. Малыми дозами, как мейстеры дают своим подопечным яд, позволяя их организму привыкнуть, он отравлял ее своими словами, заставляя позабыть обо всем том, что было привито с детства. Умело подбирая момент, когда это было действительно нужно, Мизинец оказывался рядом с ней. Иногда ему нужно было всего лишь поговорить с ней, иногда приходилось идти на более опасные действия, поручая сомнительному человеку украсить ее из Гавани, а иногда… Он забывался в своей игре и отчаянно рисковал, как тогда, когда сбросил Лизу в Лунную Дверь или как тогда, когда приехал на встречу практически беззащитным в Кротовый городок. Все это было ради того, чтобы однажды она смогла посмотреть на него по-другому.

Волчица могла сколько угодно думать о том, что ненавидит его, но он знал, что она уже давно приняла его поступки. Ненависть истаяла, словно туман, примерно тогда, когда она отказалась от возможности отдать Бриенне приказ убить его. Стоило ему заговорить, как она, внимательно вслушивалась в его слова, впитывая все и не пропуская ни единого звука. Стоило коснуться её, как она начинала испуганно вздрагивала, однако все же дозволяла ему эти прикосновения.

Сколько раз он задавался вопросом - почему происходит именно так? Почему Санса Старк, так похожая на свою мать, все же доверяет ему, не смотря ни на что? Где-то, в глубине его сознания мелькнула мысль о том, что в душе она наверняка понимала, что никто другой не сможет сделать для нее того, что может сделать он, что только такой монстр, как он, сможет защитить её. И эта мысль, пускай мелькнувшая на короткий миг, заставила его улыбнуться.

А в следующее мгновение, наклонившись, чтобы скрыть эту внезапную улыбку, он скользнул в ее ротик языком, повторяя движение своих пальцев, горя и сходя с ума от желания. Но когда мышцы ног, совершенно одуревшей от страсти волчицы, напрягались, и она прижалась к его руке, Лорд замер, удерживая ее на грани. А потом снова и снова подводил к самому краю и останавливался, потом еще раз, снова и снова… Как же восхитительно было наблюдать за ее мучительными попытками завершить это! Он мысленно застонал. Санса доходила до грани сумасшествия, и он упивался этими эмоциями вместе с ней.

Бейлиш еще продлил эту сладостную пытку, желая больше пьянящих, сводящих с ума мучений девушки. Невыносимо медленно он ввел пальцы глубже внутрь ее горячей влаги и вывел их наружу, еще и еще, обводя большим пальцем клитор, а потом, нажимая на него, прижав Сансу к столу и не давая ей двигать бедрами. С вожделением наблюдая за тем, как она извивается под ним и громко стонет, хватая за руки и впиваясь в них ногтями, Пересмешник продолжал ритмично двигать пальцами внутри ее тела, описывая круги и нажимая.

Она уже хныкала от изнеможения, крутясь и извиваясь, расцарапав ему руки до крови, как голодная кошка. Он и подумать не мог такого о своей «дочери». Он видел ее теперь совсем иной. Такой невыносимо живой, страстной и горячей.

Старк почти плакала, почти готова была просить его перестать играться с ней, и тем самым доводила мужчину до исступления. Его предел был достигнут. Как же ему неистово хотелось взять эту мечущуюся, стонущую, жаждущую девочку прямо сейчас! Как хотелось вбиваться в нее размеренными толчками. Его тело стало комом невыносимого желания. Но нельзя. Не сейчас. Сначала нужно было приручить волчицу.

– Что же ты хочешь?
– зашептал он ядовито нежным, хрипловатым голосом, в ее губы, опьяняя мятой.

Мирийские кружева – вот все, что на ней оставалось, когда Пересмешник окинул изучающим взглядом тело перед собой. Ей не нужно было повторять его действия, чтобы увидеть остатки гематом в районе ребер и на левом бедре. Не нужно было смотреть на себя, чтобы отметить то, как часто вздымается грудь от рваного дыхания, как возбужденные горошины сосков соблазняющее увенчивают упругую грудь, как она невольно ерзает на столе, и как в ее глазах зажигается пламя. Но вскоре и этой преграды не остается на ней. Никаких преград для того, чтобы он смог получить то, что является его платой.