X-avia

слышишь, бессердечная, ты убиваешь меня!

Тогда ты встала на колени. Голыми коленками на дорогу. Ты сказала:

– О мой божественный Монсьер Бортпроводникъ И.! Когда же вы поверите в то, что я

тоже вас люблю?

И потом ты закашлялась, чертыхнулась, будто яд наружу вырывался вслед за самыми

нежными признаниями. Ты достала из кармана платок, и каждый приступ дергал тебя

свернутыми внутрь плечами, я так по-геройски бросился к тебе, ты сжала в кулаке

платочек, в слюнях и кровищи, и еще раз отдышалась, ты повернулась ко мне с видом

грандиозного одолжения:

– Чего тебе еще от меня надо? Люблю, люблю, что тебя еще не устраивает?

– О, дорогая, любимая, - еще крепче обнимал я тебя, - ты только скажи мне, что делать.

Куда мне теперь идти, когда я не хочу никуда, только лишь к тебе. Спаси меня,

Кристабель, реши за меня, скажи, что мне делать, пожалуйста, спаси меня…

И я заплакал еще сильнее, и не мог, не мог остановиться.

Из всех репродукторов Джефф Кристи пел свою старенькую «Yellow river». Ты

попросила меня запомнить эту песню. Ты сказала, что это хорошая песенка.

Глава 8.

III группа крови. Кристабель

[Группу крови III (В) можно встретить лишь у 13% населения земли. Новая мутация крови

породила людей, умевших быстро ориентироваться в новой обстановке, изобретательных,

с присущей им умственной активностью и повышенной возбудимостью,

индивидуалистов.]

«Юноша бледный со взором горящим,

Ныне даю я тебе три завета.

Первый прими: не живи настоящим,

Только грядущее – область поэта.

Помни второй: никому не сочувствуй,

Сам же себя полюби беспредельно.

Третий храни: поклоняйся искусству,

Только ему, безраздумно, бесцельно.

Юноша бледный со взором смущенным!

Если ты примешь мои три завета,

Молча паду я бойцом побежденным,

Зная, что в мире оставил поэта.»

(В. Брюсов, «Юному поэту»)

Мои родители. Прививание обостренной эстетической разборчивости. Двумя пальцами

научившись играть на пианино незатейливые зарисовки, мои тогда еще прячущиеся вниз

ладони уже были обречены на щедрые горсти сольфеджио и музыкальной теории –

воспитательский привет от моего отца. Стоя на береговой линии (дурное сочетание,

«shoreline» мне нравится куда больше, но не хочется писать «на берегу», выкинув слово

«линия», оно слишком значительно), папа, мама и Мира, которую я сама себе выдумала,

мы все смотрели на море и слушали Шумана. Шуман, тот, от которого не может из книги

в книгу оторваться Эльфрида Елинек, австрийская суперзвезда от литературы. Я изучала

тексты австрийских писателей в университете, то и была моя специализация (которую я

приписала братику Аяксу, я же сама его выдумала, так-то он давно мертв), многие и

многие полотна раскидистых словес о Габсбургах, кайзерах, модерне, бидермайере и…

Гофмансталь, Музиль, Шницлер, поехали далее, так, кто там?, ах да, наш покровитель

Грильпарцер, не стоит забывать о Йозефе Роте, о Рильке, ни в коем случае, ни-ни, никакой

пощады. За все, пусть и недолгое, время стажерских полетов в «Schmerz und Angst» меня

ни разу не поставили в рейс на Вену. Хотя многие мои одногруппники побывали там по

пять раз за месяц. Я никогда не летала в Вену. Хотя и боготворю Моцарта. Хоть и живу в

Большом Городе Моцарта, теперь уже давно живу, и звать меня Кристабель, не смейте

называть меня А.Е. – я так и не побывала в Вене, где Моцарт концертировал. И не он

один.

А теперь пару слов о романтизме. О тех самым тонких запястьях, окруженных

кружевами кипенно-белого цвета, о десяти нервных пальцах, бегающих по клавесину, о

черной немочи и о лечении меланхолии кровопусканием. Конечно же, я кидалась к

пианино экзальтированно. Ибо все великое создается лишь на надломе, если не на

переломе, о святая простота! Тенью в конце аллеи идешь лучшие восходные годы своего

существования, руки в карманы, плащ, пальто, пиджак, что угодно, лишь бы были

лацканы да развевающиеся полы по ветру, и придется постоянно ходить против ветра, это

смотрится куда более в стиле романтизма, несуществующая хромота и существующий

кашель, без грима, без муки всё куда смешнее, носовые платки распиханы по всем

карманам, потому я и не высовываю оттуда руки, я кашляю, как чахоточная, уронив

голову, сотрясая плечики, пока все вдруг не кинутся ко мне заключать в заботливые

объятия. Я проваляюсь несколько недель под зеленым абажуром настольной лампы,

плывя по течению вместе с Аристотелем, и против течения Бальзака. Я горжусь своими

родителями, рафинированно-образованными, они оба высокого роста, темноволосы и

светлоглазы. Я горжусь своим мужем, бывает, в девяноста процентах вакантных вечеров

он записывает в холле, обшитом звукоизоляционными коврами, злую нордическую

музыку, пока я в своем будуаре молюсь на ниспослание мне свыше дара графомании. Мы

встречаемся за сигаретой на нашей винтовой лестнице с коваными перилами, и меня